Взять, к примеру, пастора ван Флотена из Хюрст-Хилла. Хотя в своих проповедях он и отождествлял черных с дьяволом, но делал это как-то беззлобно. Казалось, что пастор ван Флотен, тихий бледный человек, сам не верил в те страшные слова, которые произносил. Он считал своей обязанностью проповедовать апартеид, потому что этого требовали интересы церкви. Я часто задавал себе вопрос: каковы же истинные убеждения пастора ван Флотена? Позже, в страшные дни, когда земля пондо стояла в огне, я узнал это.

Африканцам было трудно разговаривать с пастором Регтерсом. В тех редких случаях, когда они за чем-нибудь обращались к нему, Регтерс смотрел на них с таким нескрываемым отвращением, что люди теряли мужество и уходили прочь. Пастор Регтерс был сыном бура из Оранжевой Республики, о котором говорили, что он изнемогавших от непосильной работы черных собственноручно избивал кнутом, и нередко до полусмерти.

Наша семья была знакома с Регтерсом, потому что Роза раньше служила няней в семьях африканцев, которые до апартеида были прихожанами его церкви. Однажды он с похвалой отозвался о Розе и маме и пригласил их в гости. Я был с ними. Потом мы приходили к нему еще раз: просили помочь нашему соседу, которого за мелкую провинность сослали на принудительные работы на ферму к одному буру и с тех пор его семья о нем ничего не слышала. Он принял нас, не выказывая неудовольствия, правда, всего лишь для того, чтобы сказать: нет. Но все же нас впустили в приемную, что само по себе уже было необычным.

Когда мы подошли к площади с красивой старой церковью и домами из темно-красного кирпича, увитыми плющом, мама сказала:

— Если мои опасения справедливы, он будет с нами очень любезен.

Мысль, что пастор Регтерс может быть любезным с черными, в других условиях показалась бы дикой, но я понял, что имела в виду мама. Она продолжала:

— С самого начала кампании неповиновения он нас возненавидел. Раньше презирал, а теперь возненавидел. Я это знаю. В последние дни я дважды встречала его на улице. Он смотрел на меня, как смотрят на бандита, место которому в тюрьме. Он, конечно, тоже читал о событиях в Нью-Брайтоне и Ист-Лондоне. Если он нас не пустит, значит, все не так, как я думаю. Значит, виноваты мы. Но если он пустит нас в дом и заговорит с нами елейным тоном, словно он наш лучший друг, тогда, значит, все это подстроено.

Это был один из сложных маминых методов докапываться до истины, которые частенько действовали нам на нервы, но с помощью которых она всегда безошибочно достигала цели.

Когда экономка пастора, приоткрыв дверь, увидела нас в щель, она попыталась просто-напросто захлопнуть дверь, но мама успела просунуть ногу в щель и сказала:

— Господин пастор сказал, чтобы мы зашли.

Меня просто ошеломило, как легко и убедительно могла мама лгать, если это было необходимо.

— Очень сомневаюсь, что это так, — ответила экономка. — Не знаю, стоит ли спрашивать господина пастора, правда ли это.

— И все же спросите его, — сказала мама, убрав ногу.

Когда экономка закрыла дверь, я шепнул маме:

— Ты же сама знаешь, что это неправда. Пастор так и скажет. Уверен, что экономка не сочтет нужным даже вернуться к нам. Мы так здесь и простоим.

— Вот это-то я и должна знать, — ответила мама. — Хотелось бы, чтобы мы прождали напрасно. Тогда все не так страшно. Страшно, если сейчас откроется дверь и сам пастор предложит нам войти.

Так и случилось. Дверь открылась, и на пороге появился пастор Регтерс в шерстяной пижаме и домашних туфлях. Он еще никогда не представал перед нами в таком виде. Сказав, что для него радостный сюрприз вновь видеть маму доброй Розы, он поклонился и пригласил нас войти в дом. Его притворное дружелюбие было отвратительно. Мама постояла несколько секунд, затем, пробормотав извинение, взяла меня за руку, и мы ушли прочь.

По дороге домой мама подавленно молчала. Она не проронила ни слова. И только, когда мы ступили на извилистые улочки Софиатауна, она остановилась и вымолвила:

— Мы обязаны быть дикими животными… Пока что мы не звери, но они превращают нас в зверей. — Голос ее прервался от волнения. — Никогда в жизни не слышала о чем-либо более чудовищном.

Вечером Сандра не вернулась домой. Уже пробило час, а ее все не было. Мама позвонила ей в больницу, но там оказалась только ночная сестра, которая ничего не могла сказать.

Мы знали, что Сандра и Пьер любят друг друга. Знали об этом давно и боялись за них. Мама и папа ничего не говорили Сандре. Мы радовались тому, что Сандра счастлива, нам нравился ее избранник, но в ЮАР черная девушка не может любить белого мужчину, их брак считается преступлением. Им запрещено даже вместе появляться на людях.

В один прекрасный день Сандра начала интересоваться Фландрией. Она читала все, что могла найти об этой стране, и, когда пересказывала нам прочитанное, у нее так сверкали глаза, что мы стали опасаться, не собирается ли она с Пьером навсегда уехать во Фландрию. Эта перспектива нас пугала, потому что тогда мы наверняка никогда бы больше не увидели Сандру. Ее, как жену белого, впредь не пустили бы в страну.

Сандра помогала Пьеру в его репортерской работе, знакомила с африканцами, подбирала нужную информацию. Пьер дал ей перечень вопросов, интересовавших его. Она проводила опрос, записывала ответы, находила интересные данные. Ей очень нравилась эта работа. Она чертила красочные диаграммы, сопровождая их шутливыми рисунками.

Сандра великолепно рисовала. Она могла в один миг набросать портрет, но лучше всего ей удавались дружеские шаржи. Стоило разгореться ссоре, как Сандра брала в руки карандаш, двумя-тремя штрихами делала портреты противников, и от ссоры не оставалось и следа.

Чтобы избежать затруднений, Пьер зарегистрировал ее как свою секретаршу, работающую по совместительству. Были оформлены необходимые документы, а в паспорте у Сандры сделана соответствующая отметка. Таким образом они могли без опасения вместе появляться на улицах.

Вечерами они встречались дома или где-нибудь в Софиатауне. В то время это еще можно было делать без особого риска, поскольку в Софиатауне жили и белые, и индийцы и квартал был открыт для всех.

Но вот пойти вместе в кино или театр они не могли. Так же как потанцевать и посидеть в баре, потому что бары в основном были раздельные. Однако они могли вместе пойти в гости или к друзьям.

Иногда они тайком отправлялись в районы, где жили белые. Тогда это было не очень