— Но вы же заявляете, что Европа принадлежит европейцам, что надо положить конец все возрастающей иммиграции цветных. Если вы хотите, чтобы Европа была только для европейцев, почему бы нам не попытаться сохранить Африку для африканцев?

— Мне не по душе и те, кто утверждает, что в Европе должны жить только европейцы, — ответил Пьер.

Он повернулся к Джессе и спросил, не хочет ли и он выгнать из Африки европейцев, как Джером Конан.

— Они могут остаться, — ответил Джессе, — если станут уважать наши законы. И меня совсем не огорчит, если большинство белых будет изгнано или убито. Так же спокойно я отнесусь к неизбежной гибели немалого числа черных.

Джером Конан слушал его с горящими глазами.

— Ничто в мире не воспроизводит себя с такими минимальными затратами и такой неприличной скоростью, как человечество. И если людей немножко поубавить, остальным будет легче дышать. Так что это уже акт милосердия.

— О, ты очень здорово сказал! — воскликнул Джессе. — Почему бы тебе не написать стихотворение на эту тему?

— Одно уже есть, — ответил Джером.

К нам подошли еще несколько человек, спор разгорелся. Многие из собеседников, как белые, так и черные, высказывались за немедленное применение силы.

В бар вошел Ян ван Баарле. Он постоял, послушал, потом с мрачным видом заявил:

— Вы когда-нибудь задумывались, почему мы так уверенно судим о добре и зле? Для тех, кто верит в бога, все просто. Это он создал нас такими. А вот если в бога не веришь? Тогда как? Я неверующий еврей. Я придерживался научного мнения, согласно которому человек есть продукт развития материи на протяжении миллионов лет. Ученые утверждают, что в результате трения частиц во влажной среде возникло тепло, частицы начали соединяться и образовали первичную клетку. В этом примитивном процессе развития я не усматриваю руку божью. Я думаю, что мы, жители Земли, прозябаем в неведении где-то на краю вселенной, в затерянном уголке космоса. Мне кажется, что дела вселенной проходят вдали от нас и нас там в расчет не принимают. Я зол на то, что нам дано достаточно разума, чтобы все это осознать, и достаточно чувств, чтобы страдать от своей беспомощности. Но этим дела не изменишь. Тогда как же быть? Мы говорим: это хорошо, а вот это плохо. Но по какому праву мы судим о добре и зле? Что понимаем в этих вещах? Иногда я задаю себе вопрос, не слишком ли мы претенциозны? Мы не находим ничего особенного в том, что звери уничтожают друг друга, считая нормальным, когда в животном мире один пожирает другого. «Ведь это же звери», — говорим мы. А мы люди. Мы лучше! А так ли это? Кто знает?

Пьер спросил его, уж не полагает ли он, что один человек должен уничтожать другого.

— Не знаю, — ответил Ян ван Баарле. — Я сведущ в этом так же мало, как и все другие. Но я иногда спрашиваю себя, не оправдана ли идея человеконенавистничества? По-моему, разницы между человеком и леопардом не больше, чем между леопардом и дождевым червем. Почему же мы, исходя из голословного утверждения, что «мы лучше», беремся определять, что такое добро и что такое зло? Что делает наше мнение более компетентным, чем мнение леопарда?.. А с другой стороны, странно, что мы мечтаем о моральных ценностях. Не знаю, обладаем ли мы ими, да и вообще существуют ли они? Но мы хотим владеть ими. Похоже, что это нам нужно. Я спрашиваю себя, а леопарда тоже тревожат вопросы морали? Думаю, что нет. Я видел однажды, как леопард, сожрав молодую антилопу, безмятежно и сладко спал. Он был совершенно счастлив!

Потом Ян ван Баарле посмотрел на Пьера и спросил:

— Неужели вы в самом деле думаете, что черным удастся добиться своего без насилия?

— Да.

— Удивительно, что они пытаются мирным путем добиться справедливости, — тихо сказал Ян. — Самое унизительное для нас, белых, состоит в том, что мы силой порабощаем черных, а они без применения силы пытаются положить этому конец. Такое можно было бы еще ожидать от народа с высокой культурой, от людей, как говорят, умеющих подавлять свои инстинкты. А получается наоборот. Цивилизованный народ чинит насилие, грубость и несправедливость. А доброта, миролюбие и вежливость исходят от диких африканцев. Негры! Древнейший народ мира. Глядя на них, можно получить представление о человеческой расе. Настоящей. Такой, какой она была до того, как стала расой человеконенавистников.

Весь остальной вечер меня не покидало радостное убеждение, что в душе Ян ван Баарле тоже верит, что все будет хорошо. Он любит нас и убежден, как и Пьер, что добром мы выиграем борьбу.

В ту ночь я лег спать только часов в пять утра. Наверняка выпил в баре лишнюю рюмку, потому что помню, как стоял перед зеркалом и разговаривал сам с собой.

Мне стало немножко стыдно. Но я чувствовал себя счастливым, вспоминая, как прекрасно провел вечер и как хорошо всем нам было.

Из газет мы узнали, как прошли манифестации в других городах. В одном месте группа черных пыталась отправить телеграмму через окошко для белых; в другом африканцы вошли на вокзал через дверь для белых; в третьем они расположились в парке на скамейках, вместо того чтобы сесть, как это предусмотрено законом, на землю; в четвертом — заняли передние, а не задние места в автобусе.

Правительственные газеты помещали короткие, претенциозные заметки о демонстрациях. Они никогда не сообщали, сколько людей присутствовало на массовых митингах, и пытались представить демонстрации как уличные беспорядки.

Но английские газеты опять дали объективную информацию. Кроме того, мы получали исчерпывающие сведения из листовок, выпускаемых и распространяемых АНК. Поэтому мы знали, что кампания неповиновения проходит успешно. Она повсюду началась с митингов, на которых присутствовали тысячи людей. Помимо черных, в них принимали участие индийцы и белые. Кампания была общенациональной акцией и везде прошла спокойно и организованно.

Через несколько недель, по мере того как одна группа добровольцев сменяла другую, полиция уже не знала, что делать с задержанными. Вскоре участились случаи, когда полиция, едва завидев черных нарушителей, обращалась в бегство. Вызывал общее веселье передававшийся из уст в уста рассказ доктора Копко о том, как он с группой добровольцев три ночи подряд ходил в Дурбане по пятам за полицейскими, прежде чем они их арестовали.

«Тюрьмы ломятся от задержанных, — писали английские газеты. — Еще несколько недель, и бурам придется препровождать арестантов к португальцам в Анголу и Мозамбик, если только там имеются свободные камеры».

В одной из газет была помещена