снаружи кажется скромным, особенно в сравнение с соседними. Зато внутри запросто даст им фору: статуи, лепнина, фрески почти на всех стенах, мебель из красного дерева. Есть еще картины, но даже я, небольшой специалист в живописи, посоветовал бы их авторам податься в абстракционисты, потому что им осталось сделать всего полшага, но представителей этой деградации сейчас вульгарно называют бездарями.

Обедали мы вдвоем за длинным столом, сидя напротив на одном конце его. Обслуживали нас четыре лакея в темно-красных ливреях с золотым шитьем, больше похожие на шевалье, чем многие представители этого сословия, включая их сеньора и меня. Посуда была серебряная, кроме стеклянных фужеров, почти прозрачных. Нам подали суп с прожаренным в жире мясом, сдобренным лимонным соком; отварную телятину с цветной капустой с молочно-сырным соусом; поджаренные ломтики хлеба с отваренным костным мозгом; паштет из свиной печени; апельсиновый пирог; груши и яблоки в сиропе. Запивали розовым кларетом с легким клубничным привкусом из Бордо.

За десертом хозяин дома повторил то, что сказал мне слуга и примерно в таких же выражениях, и добавил:

— Его удерживает где-то за городом Карфур, известный бандит из Гаскони, бывший контрабандист. Пока не привезут деньги, не отпустит. Дал три дня, иначе отрежет уши и нос, а потом и вовсе убьет. Повезут завтра утром по дороге на Мо.

Я слышал это имя случайно в таверне. За соседним столиком с восторгом рассказывали, как этот бандит продырявил несколько раз какого-то разряженного нищеброда, потому что принял за богача и тяжело пережил облом. Запомнил имя потому, что в моей памяти ассоциировалось с известной французской торговой сетью «Карфур (Перекресток)».

— Тебе заплатят сто ливров. Если будет бой, еще двести, — продолжил Тимоти де Муре. — У брата сейчас проблемы с деньгами. Я понимаю, что это мало, можешь отказаться…

— Помогу родственнику, — согласился я. — Надо было сразу мне сказать. Может, и выкуп не пришлось бы везти.

— У Карфура банда человек в тридцать! — произнес он таким тоном, будто я прогнал пургу несусветную.

Не стал с ним спорить, дал более правдоподобное для него объяснение:

— В Париже сейчас много солдат из моей роты.

— О-о! — радостно воскликнул он. — Буду знать!

А во вранье поверил сразу. Точнее, в столице действительно проводит время между сборами часть солдат из моей роты, но я понятия не имею, где они обитают и чем занимаются. Не удивлюсь, если кто-нибудь состоит в банде Карфура или какой-нибудь другой.

Я отправился на коне в доспехах из будущего, вооруженный винтовкой, двумя пистолетами и саблей. В бою от нее больше пользы, чем от рапиры. Со вчерашнего вечера шел снег. На немощенных улицах он смешивался с грязью, образовывая жижу, в которой конские ноги грузли по бабки. Парижская грязь ядреная, обесцвечивает конские волосы. Меня ждали возле ворот Сен-Антуан, расположенных рядом с высоченной шестибашенной крепостью Бастилия. Их было девять человек: восемь пеших слуг, вооруженных копьями и тесаками, и молодой чиновник в длинном черном плаще с капюшоном, сидевший на сером коне и имевший на поводу второго оседланного такой же масти. Вооружен аркебузой в коричневом кожаном чехле, закрепленном перед седлом справа, а слева кожаный мешок с монетами. Скорее всего, мелкий чиновник из образованных буржуа, которому подвернулся шанс выслужиться. Только один из слуг явно умел обращаться с копьем. На месте Карфура я бы забрал у них деньги и прогнал взашей.

— Больше никого не будет? — спросил я.

— Нет, — ответил чиновник.

— Тогда поехали, — приказал я и двинулся первым.

Стража на воротах, человек двадцать из городского ополчения, проводила нас взглядами, пытаясь, наверное, понять, кто мы такие и куда направляемся.

По подъемному деревянному мосту на каменных опорах мы пересекли широченный ров, заполненный водой. Дальше птичьей лапой расходились через предместье улицы Шарантонская, Сен-Антуанская и Шароннская. Мы поехали по первой в сторону Сены между убогими многоэтажками для пролетариев и прочей бедноты. Дальше были виноградники и убранные поля и огороды, покрытые тонким слоем снега, а потом начинался лес. Именно там, по словам чиновника Андре Гарро, должен был ждать нас Карфур. Темные голые деревья и кусты стояли плотно. Я не видел никого между ними, но чувствовал, что за нами наблюдают.

Остановившись метров за сто от леса, я скинул на спину фетровую шляпу на шнурке и с узкими полями и как бы привядшим, мокрым, фазаньим пером, надел шлем, который до этого был на передней луке седла, и приказал остальным:

— Стойте здесь и будьте готовы к бою.

После чего проехал еще метров пятьдесят, опять остановился и крикнул:

— Карфур, выходи один!

Казалось, что меня никто не слышал, но через пару минут из леса выехал на дорогу всадник на красивом вороном коне, неторопливо направился в мою сторону. Ему немного за сорок. Невысок, кряжист, длиннорук. На голове беличья шапка, какие здесь носят только очень богатые. Черные длинные волосы завязаны конским хвостом. Густые черные брови срослись на переносице. Усы загнуты кольцами. Без помады такое не соорудишь. Подбородок широкий, из-за чего бороденка-«плевок» напоминала по форме лезвие тяпки. Под длинным черным плащом, несмотря на то, что банда называла себя «Красными плащами», просматривался вороненый панцирь. На перевязи висел слева палаш с золоченой рукоятью, а за широкий красный матерчатый пояс засунуты два пистолета с длинными стволами и «яблоками» на рукоятях. Темно-коричневые сапоги высотой до середины бедра с тупыми носами и позолоченными шпорами. Меня он рассматривал с неподдельным интересом. Наверное, впечатлил шлем с прозрачным забралом, сейчас поднятым, и панцирь пиксельной раскраски.

— Военный? — то ли спросил, то ли сделал он вывод.

— Капитан роты, — сообщил я.

— Людей приходилось убивать? — насмешливо поинтересовался бандит.

— Ты будешь не первым и даже не десятым, — глядя в его темно-карие глаза, произнес я.

— Ух, ты! — с наигранным испугом воскликнул он.

— Хватит кривляться, — спокойно потребовал я. — Один человек выходит с пленником. Ко мне подъезжает мой помощник с деньгами. Пересчитываешь — и расходимся.

— Будь по-твоему! — с наигранной покорностью согласился Карфур и, оглянувшись, крикнул: — Дион, веди сопляка!

Из леса вышли пешком простоволосый юноша лет пятнадцати со связанными сзади руками, одетый в темно-красный камзол и черные штаны до колена и обутый в кожаные башмаки с грязными желтыми бантами на подъемах, и кривоногий чернобородый мужик в беличьей шапке и чем-то типа нагольного тулупа из овчины, подпоясанного черным кушаком, за который была засунута короткоствольная аркебуза. Левой рукой он держал конец веревки, которой был связан пленник, а в правой — опираясь, как на посох, короткое копье.

Я, не оборачиваясь и не спуская глаз с Карфура, дважды махнул левой рукой