и спокойно. Всё происходящее так очевидно невозможно, что страх остался позади: он метнулся было на неё — и обнаружил, что она уже перебралась на территорию совершенно сюрреалистического. Две несуществующие птицы из книжки сказок влетели к ней в окно и обратились в этих остролицых, черноглазых людей. Она всё ещё различает птицу под кожей их лиц — резкие движения, беспокойство рук, что теребят их одеяния. Мужчина — Гетли, вспоминает она — сидит на корточках, колени к подбородку, обхватив руками голени. Его сестра — Готи.

— Мы разыскиваем людей, — говорит ей Готи.

— Зачем? — спрашивает Лифф, и Готи не знает. На лице женщины нет ни малейшей крупицы понимания. Она даже вопроса не понимает.

— Та, что нас послала, они нужны ей срочно, чтобы завершить её труд, — восполняет за неё Гетли. — Может, ты их видела. Это были бы чужаки. Хотя они старались бы сойти за своих. Настолько, что вот эта, — тычок локтем в бок ноги Готи, отчего та оседает в такую же позу «колени к подбородку», — не может их найти. Под листьями и под корой, под стрехами и камнями и в пустотах кровель, и их подражание вам достаточно хорошо, чтобы они были для нас потеряны. — Целый грохочущий камнепад слов, на которые Лифф лишь моргает.

— Вы не можете их найти?

— Она не может, — подтверждает Гетли, кивнув на Готи так, будто пытается заколоть её носом.

— А вы?

— Это не то, чем занимаюсь я. Я — исполнительная функция. — Слова, которых Лифф не знает.

— Я не стану помогать вам обидеть мою подругу. — Вместо того чтобы понимать, она отступает к тому, чтобы защищать, — для чего ей на самом деле и не нужно знать, что происходит.

— Приди повидать Её Саму, — пожав плечами, предлагает Гетли. — Она всё объяснит.

— Всё, что захочет объяснить, и ни словом больше — по опыту, — с горечью говорит Готи, пожимая плечами и запахивая на себе пальто, будто ей холодно, и всё это по-прежнему сидя на корточках.

— Да, но раз уж ты это сказала, с чего бы ей теперь хотеть прийти? — говорит Гетли с очередным тычком носа.

— Почему я? — спрашивает их Лифф, прежде чем они успевают скатиться в перебранку, что так очевидно висит между ними.

Готи моргает.

— Потому что мы тебя знаем. Мы тебя встретили. Ты для нас существуешь. Ты знакома.

— Это был просто сон. — Ровно так же, как и это — всего лишь сон, и у Лифф кружится голова от всей этой рекурсии. Ещё немного такого — и она никогда не будет знать наверняка, бодрствует она или нет. — Но почему я? — повторяет она, а они лишь таращатся на неё во все глаза. Она слышит, как кто-то шевелится в доме, — понимает, что говорила слишком громко.

— Приди к Ней Самой, — говорит ей Гетли. — Ей нужна твоя помощь.

Она Страж? Она с корабля Деда? Объяснило бы это, почему Лифф видела, как старый капитан Холт уходил в лес, — если она и впрямь это видела. И знала бы Ведьма, отчего урожаи так скудны, а земля так бесплодна, когда во времена Деда всё было таким зелёным и обильным?

Она знает, что выбора у неё, по сути, нет, — если она хочет ответов. Хотя детям, которые уходят в лес искать ведьм, в её книге редко приходится легко.

Она кивает — не более того, — и вот уже эти двое прыгнули на подоконник, сперва одна, потом другой, выталкивая наружу свои угловатые человеческие тела. Вновь птицы, они улетают, чёрные крылья на фоне чёрного неба, так что она может следить за ними, лишь видя, где нет звёзд. Потом их нет, и, может, их и не было вовсе.

Входит мать, злится на неё, велит перестать разговаривать с собой и спать. Закрывает ставни и снова запирает их на засов после нервного взгляда наружу. Хотя то, о чём тревожится её мать, так уж очень буднично в сравнении с тем, что на самом деле там, снаружи.

4.2 Миранда

На улице стоят ополченцы, и, поскольку голова Миранды забита разговором с Лифф, она не обходит их достаточно широкой дугой. Она, должно быть, пропустила то, что они сказали ей сначала, — оклик это был или домогательство, — а потом они уже загораживают ей путь. Прямо тут, средь бела дня, они спрашивают, куда она идёт, чем занимается, почему они не видели её раньше? С какой она фермы? Она рассказывает им ту самую историю — про скудную почву и павший скот, из-за чего ей и пришлось перебраться в Приземление. У неё есть работа, говорит она. Она может добывать еду обменом, а не милостыней. И даже тогда она ощущает на себе взгляды. Взгляды других беженцев — вернее, настоящих беженцев, — что уже отступают бочком, чтобы не сделаться следующим примером. Взгляды и горожан Приземления — давних местных с их промыслами и укоренившейся местной властью. Людей, которые знают, кто здесь свой, а что она — нет.

Им не дано знать, до какой степени она не своя, но это всегда казалось приемлемым риском — даже риском несколько будоражащим. Она и остальные обводят вокруг пальца этих людей иной эпохи. Они пускают в ход своё превосходящее умение и технологии, чтобы без единого шва слиться с людьми, которые попросту никогда не поймут. Не безрассудство — просто страсть к приключениям.

Вот только теперь путь ей преграждают шестеро мужчин с ружьями и задают вопросы. Не толкают и не трогают её, но нависают — уже одним своим присутствием источая явную угрозу. Их окружает аура опасности, и она в неё поймана, будто они — какой-то затаившийся хищник, в чью пасть ей хватило неосторожности ступить. Четверо мужчин средних лет, кожа в складках, продублённая ветром и солнцем Имира, бороды стрижены в том уродливом фасоне, что все они теперь, похоже, приняли. Двое парней помоложе, едва взрослые, — долговязые наброски тех кряжистых мужей, какими стали их старшие, подбородки в щетине с ростками надежды. Разные лица, одно выражение. И они бросают ей вызов, перекидываясь колкими репликами. «Что-то не припомню её на прошлом Поминовении» — хотя Миранда там была. «Слыхал когда-нибудь про ферму с таким названием?» — как будто не осталось сотен маленьких дальних ферм с тех времён, когда земля давала больше и люди надеялись на неё и расселялись прочь от ревнивой хватки городка, вместо того чтобы снова падать на его орбиту, растратив разгон. Поколение, два поколения назад, готова она поспорить, многие такие вот сокрушались, что