Лифф молчит. Ночами она может выглянуть в окно и увидеть, что больше половины деревьев сбросили всю хвою и стоят голыми ветвями да стволами, показывая проблеск белой древесины там, где отслоилась кора. Потом она перестаёт смотреть, чтобы луна не осветила её глаза до самой пещеры Ведьмы, о которой она знает, что та там, наверху; о которой все знают, что она там, наверху, только никто из взрослых в этом не признается. До неё доходят слухи, от того ребёнка или другого, что господин такой-то тайком ходил навестить Ведьму, потому что жена ему не покорялась, или что госпожа сама-знаешь-кто ходила, потому что хотела ребёнка — или не хотела того, что был у неё в животе. Или что можно было выпросить оберег, чтобы отвадить Секкеров. Или что Секкеры — это фамильяры Ведьмы, животные, обращённые в человеческий облик, которых она посылает творить её волю тёмными ночами. Что кто-то видел на дороге ночью нечто, что двигалось не как свинья, не как человек и не как что-либо ведомое. Что какой-то ребёнок проснулся с криком про паука размером с голову. И другие происшествия.

А вскоре после этого ломается трактор, и отцу нужны детали или, того лучше, умелая помощь. Это старинный механизм, чиненный столько раз, что ни одной изначальной его части уже не осталось. Одно из немногих исправных моторных средств во всём Приземлении — вернее, было им, пока не сломалось. Лифф встревает, говоря, что друг её учительницы в городе — добрый мастер с машинами, и если кто и может его починить, так это он. Отец сперва хмуро глядит на неё, а потом на лицо его мельком набегает новое выражение: вороватое, несчастное, глаза мечутся в поисках чего-то. Он высматривает, нет ли поблизости дяди Молдера, понимает она. Хотя дядя Молдер ещё тем утром ушёл пешком в город, чтобы засесть в Рисовом доме со своими советскими дружками и потолковать о государственных делах. Вздрагивание в отце теперь непроизвольно — днём и ночью, в грозу и в вёдро.

Он кое-как царапает список деталей и описание того, что стряслось с машиной. Буквы у него ужасные, а орфография и того хуже; и хорошо, что Лифф будет рядом переводить, честное слово. С этим в руке и с обещанием еды или работы в уплату, которого, как она знает, они едва могут себе позволить, она бежит в город.

Миранда и вправду там, в «Починочной Фабиана», что почти идеально. И не только она с Фабианом. Его сестра снаружи, чистит ружьё с той устрашающей задиристостью, из-за которой большинство мужчин в городе держатся от неё подальше. Внутри — другой друг Миранды, художник с буйными волнистыми волосами и наколками на руках. Он пишет за своим сколоченным на скорую руку мольбертом и смотрит на страховидную сестру Фабиана, но клякса пигментов на его доске нисколько не похожа на человеческую фигуру. С ним всё его семейство — Лифф не знает, что сталось с матерью, но у художника уйма детей, и они вечно заняты чем-нибудь усердным. Некоторые помогают Фабиану с другим сломанным трактором, подают ему инструменты и занятными способами прилаживают друг к другу свободные куски металла. Другие по очереди что-то черкают на клочке бумаги — цифры и буквы в бессмысленных сочетаниях, от которых, впрочем, будто веет уроками математики, которым учила её Миранда.

Она объясняет Фабиану — вернее, его ногам, потому что сам он под трактором, — что нужно сделать её отцу, и его приглушённый, но бодрый голос сообщает ей, что он вот-вот закончит, а потом прогуляется с ней и со своим ящиком инструментов и посмотрит. И, исполнив поручение, она остаётся в единоличном распоряжении Миранды.

Она медлит, и женщина ждёт, потому что Лифф совершенно очевидно вот-вот что-то скажет. Только это такая большая штука, такая непростая штука — она понимает, даже в свои годы, — что сказать её трудно. Это та штука, о которой никто не говорит, по крайней мере в пределах слышимости Лифф.

Впрочем, больше никто не слушает, разве что кто-то из хлопотливого клана Пола, и потому она выдавливает это из себя.

— Я хочу, чтобы вы меня кое-чему научили, — говорит она, стараясь звучать как можно взрослее. — Это же ваша работа, да?

Миранда пожимает плечами.

— Прямо сейчас моя работа — всё, за что удаётся раздобыть еду, Лифф. Я по большей части кормлюсь при ремонтном деле Фабиана. Но кое-кто из тех, кто в городе устроен получше, может выкроить малую толику, чтобы их детям давали дополнительные уроки. А помимо этого — я умею убирать и штопать, да и сама кое-что смыслю в машинах и электричестве. На худой конец, я всегда могу притоптать жука. Но чему ты хочешь научиться? Не думаю, что у нас есть время на полноценный урок.

Лифф наклоняется ближе.

— О Стражах, — говорит она. — Мне никто не хочет рассказать. Только вдова…

— Она и правда сказала, да. — Лицо Миранды тщательно неподвижно. — Так что, тебе никто не рассказывал, Лифф? О том, кто такие Стражи?

Лифф мотает головой, наклоняясь ещё ближе, чувствуя, как внутри копошится червячок волнения: она вот-вот узнает Большую Взрослую Тайну.

Но Миранда морщится.

— Лифф, на нашей ферме об этом никто не говорил. Так что я не знаю. — Она произносит это тихо, и Лифф понимает, что ей сейчас вручили власть, вздумай она ею воспользоваться. Потому что Все Знают, кто такие Стражи. Или, по крайней мере, никто никогда не признался бы, что не знает, кто они. Пойди она к дяде Молдеру и скажи ему, что на окраине Приземления есть дом, где люди не знают о Стражах, — он бы ухмыльнулся ей и потрепал по волосам. А потом, может, он и кто-нибудь из ополчения пришли бы да задали пару жёстких вопросов о том, с какой же именно фермы явились Миранда и остальные — где эта общая монета не в ходу.

Лифф чуть было — но всё же не — задаёт эти вопросы сама. Потому что много ли она, по правде, знает о том, кто такая Миранда и где та жила, прежде чем прибиться к городу вместе со своими друзьями с той дальней фермы, откуда они на самом деле пришли? И разве не были они все малость странными, эти её друзья? Ну да, умелые, полезные, но чудны́е. Иные. Чужаки. Всё это было властью в руках Лифф — властью, которой она не хотела и которую вернула бы, если б могла.

— Почему бы тебе не рассказать мне, что ты о