— Скучно, — усмехнулся он. — Платить в срок и не врать в мелочах. В крупном все честны, крупное на виду. Врут в мелочах, а помнят как раз мелочи.

Он посмотрел на огонь и вдруг тихо засмеялся.

— Забавно, — сказал он. — И, признаться, интересно. Я вас едва знаю, а уже сижу и прикидываю, куда вас можно приткнуть.

Я промолчал. За этим стариком было интересно наблюдать. Плед, ноги, варенье — и между делом тридцать лет ревизий и та легкость, с какой он говорит о капиталах.

«Непростой старик».

— Так и быть, — произнес Модест Аполлонович. — Напишу о вас сыну.

— Сыну? — не сразу сообразил я.

— Александр Модестович. Служит по Департаменту торговли и мануфактур. — Старик отставил рюмку. — Его нынче повысили и перевели к вам, в Петербург, так что он там человек новый и оттого злой до работы. Через его департамент проходит все: фабричная часть, привилегии, уставы товариществ, ярмарки. Ежели нужда прижмет — обратитесь.

Он поднял палец.

— Только уговоримся сразу, голубчик, чтобы после обиды не вышло. Я ему напишу, что вы есть и что я вас видел, и только. Помогать вам или не помогать — решит он сам, я в это мешаться не стану. Он не мальчик — разберется.

— Понял.

— Точно поняли?

— Точно, даже такое знакомство лучше иметь, чем не иметь.

Старик поглядел на меня и медленно кивнул.

— Хорошо сказано.

Он с кряхтением поднялся и дошел до стола, придвинул чернильницу и стал писать — не спеша, старательно, изредка задумываясь над словом. Потом посыпал песком и подул сам, не доверив Игнату.

И, не поднимая головы, спросил:

— Руку где повредили?

— Упал. Неудачно.

— И оттого прихрамываете?

— От того же, — кивнул я.

— Дурная нынче зима. — Он подал мне конверт и посмотрел прямо. — Гололед, голубчик. Скользко. Особенно, я слыхал, по кривым переулочкам.

Я выдержал взгляд.

— Особенно там.

Старик кивнул и больше об этом не говорил.

Провожать он вышел сам, волоча плед, и Игнат ковылял следом с моим пальто.

— Кланяйтесь ей, — сказал Модест Аполлонович. — И передайте, что я на нее не в обиде, она поймет.

— Передам.

— И вот что. — Он придержал меня за здоровую руку у самой двери. — Она просила отписать, что я о вас думаю. Отпишу хорошее. А вам скажу иначе, потому что в письме такого не пишут.

Он помолчал.

— Вы, голубчик, старше своих лет по уму и хватке. Это бывает, и оно полезно в деле, но очень мешает жить. Так вы уж как-нибудь не забывайте, что вам пятнадцать.

— Постараюсь, — кивнул я.

— И приезжайте. Не по делу — просто так. Я вас чаем напою и всеми своими ревизиями замучаю до полусмерти, — улыбнулся он по-доброму.

— Как будет возможность. — Я улыбнулся в ответ и, распрощавшись, покинул дом.

Прохор дремал на облучке, надвинув шапку на глаза. Я забрался в сани, и мы поехали.

Я вертел разговор в голове с конца к началу.

«Читал газеты. Про дрова смеялся. Про восемнадцать рублей посчитал в уме за одну секунду. И письмо написал сразу, не торгуясь и не набивая себе цены».

Остаток дня ушел на сборы. Дюбуа разложив билеты на столе.

Перед отъездом решили посетить ресторан, и только мы уселись, как раздалось:

— Явились! Ты гляди, Пантелей, а мы уж думали, укатили не простившись!

Люди за соседними столиками обернулись на голос. Дюбуа втянул голову в плечи.

Пришлось идти к знакомцам.

Нас усадили, налили, придвинули блюда.

— Вот уезжаем уже скоро, — развел я руками.

— Стало быть, домой? — Пантелей отхлебнул настойки.

— Домой. Вечерним поездом, — озвучил я.

— Дело хорошее. — Кузьма покивал. — Дома оно завсегда лучше. Мы вон тоже через неделю тронемся, покуда пути стоят.

Он вдруг посерьезнел, полез за пазуху и выложил на скатерть сложенную вчетверо бумажку.

— Держи, паря. Тут писано, где нас в Москве сыскать, а где на Лене. На Лене-то сложнее, но дойдет, ежели через контору слать.

— Благодарю.

— Ты не благодари, ты бери. — Кузьма пристукнул ладонью по столу. — Мы народ простой. Понадобится чего — пиши прямо, без политесов. Хоть по делу, хоть просто так.

Я вынул карандаш и написал ему свой адрес — приют князя Шаховского, для Тропарева. Кузьма прочел, шевеля губами, и спрятал бумажку так бережно, будто она была на тысячу.

— Приют, — крякнул он. — Ты гляди.

— Так я и говорю: воспитанник.

— Воспитанник, — согласился Кузьма и захохотал.

Наливали еще. Дюбуа выпил рюмку, потом вторую, и Ерема, вспомнив баню, полез к нему, но француз обмер, и Кузьма великодушно перевел разговор.

Прощались долго. Кузьма облапил меня, вспомнил про руку, отдернулся и облапил заново, осторожнее. Пантелей потряс мою ладонь двумя своими. Ерема молча кивнул.

— Ну, паря. Не пропадай.

— Не пропаду.

Забрав вещи из номера, мы вышли из гостиницы и, конечно, предпочли снова Прохора.

Вокзал встретил гулом, паром и угольной гарью. Пахло железом, мокрым сукном и пирогами от лоточника у входа.

Прохор, высадив нас, и сам слез, помог с вещами, он стоял, мял шапку и глядел в сторону.

— Барин, ты… ну… ежели опять в Москву. Ты знай, я тут.

— Знаю, — кивнул я.

— Ну и все. — Он нахлобучил шапку. — Ну и с богом.

И полез на облучок, не оборачиваясь, а мы двинулись на вокзал. Носильщик тут же принял вещи у Дюбуа, а саквояж я придержал и не отдал.

Дождавшись на перроне поезда, мы погрузились в вагон.

В купе было тепло. Дюбуа тут же устроился и достал книгу на французском.

— Мы потеряли неделю, мсье. Извольте хоть сейчас позаниматься.

На что я тяжко вздохнул, и следующие полчаса просидел с задранной на диван ногой, повторял за ним и глядя, как за окном ползет Москва.

Дюбуа поправлял, придирался и был совершенно счастлив.

«Ишь. Ожил мсье».

Двадцать часов дороги вымотали меня хуже Хитровки.

Петербург встретил ранними сумерками и мокрым снегом.

Николаевский вокзал гудел, хотя день клонился к концу. Пар стелился под сводами, лязгали сцепки, кричали носильщики, и все это било по голове.

Со ступенек я сходил долго, нога затекла. Дюбуа молча подставил плечо и придержал, пока я не встал на перрон обеими.

— Благодарю, мсье.

— Не за что, — буркнул он и отвернулся.

На площади уже горели фонари и толклись извозчики. Я выбрал вторые сани от края — лошадь посвежее.

— На Литейный.

Пока ехали через вечерний город, повалил снег, он лип к лицу, в окнах желтели лампы, разносчик у угла сворачивал лоток, и от его товара еще тянуло теплым хлебом.

Дюбуа сидел рядом и глядел прямо перед собой.

— Странное дело, мсье, — сказал он вдруг. — Я когда-то проклинал этот город, а