под огнем, вытащил тебя из этого блока до точки подскока вертушек. Он спас твою жизнь, Виктор. Принес на себе того, кто ударил его в спину.

Я впечатал своего товарища в железо ради геополитики, а он вытащил меня на горбу. Потому что своих не бросают. Даже если этот «свой» — предатель.

— Теперь моя очередь слушать, — Серов подался вперед, опираясь локтями о колени. — Что произошло в аппаратной?

— Там был Петро, — коротко ответил я.

Брови Серова едва заметно дрогнули. Он был опытным оперативником и мгновенно начал просчитывать варианты.

— Романчук?

— Да. Он находился в центральном блоке в форме американского инструктора. Я опознал его в луче фонаря. Пашков понял, что тот вооружен, и работал по инструкции — вскинул оружие для ликвидации цели. У меня была доля секунды на принятие решения.

Я сделал паузу.

— Если бы Пашков нажал на спуск, мы бы уничтожили нашего источника в РУМО. Операция «Бумеранг» была бы сорвана. Вся финансовая документация по Аль-Файеду, которую мы ему передали, осталась бы без легализации в Вашингтоне. Я не мог крикнуть Пашкову «Отмена!», он бы не успел среагировать на голос. Единственным способом заблокировать его было физическое воздействие. Я ударил не на поражение. Я сбивал прицел. То, что он ударился о стеллаж — следствие потери равновесия.

Серов молчал около минуты. Он взвешивал на весах два факта: должностное преступление и спасение ценного агента, способного изменить ход противостояния с ЦРУ в Афганистане.

— Романчук ушел? — наконец спросил Юрий.

— Да. Он всё понял. Забрал свои шифрблокноты и рыбкой ушел в окно. Для пакистанской контрразведки это будет выглядеть как успешная эвакуация иностранного специалиста из-под удара советского спецназа.

Серов медленно кивнул.

— Хорошо. Это меняет дело. Оперативная необходимость в условиях цейтнота.

Юрий поднялся.

— Завтра к тебе придет сотрудник Управления «К» ПГУ. Будешь давать показания под протокол. Про Романчука ни слова, я сам все доложу руководству.

Он пошел к двери, но у порога остановился и обернулся.

— Руководству я могу все объяснить. Но вот Пашков… Он не должен знать. Ты и сам это прекрасно понимаешь. Он в этом же госпитале, через два этажа от тебя.

Дверь закрылась.

Старший оперуполномоченный Управления «К» ПГУ (внешняя контрразведка) пришел на следующий день ровно в десять утра. Это был человек среднего роста, в сером костюме из плотной шерсти. Он не представился — в таких ситуациях фамилии не имели значения, важен был только статус. Гость молча придвинул стул к моей койке, поставил на тумбочку массивный кожаный портфель и достал из него портативный диктофон и папку с завязками.

Сотрудник Управления «К» нажал кнопку записи, зачитал в микрофон время, место и номер дела, после чего посмотрел на меня.

— Капитан Синица, вы в состоянии давать показания? — голос был ровным, лишенным всяких интонаций.

— В состоянии, — ответил я, не поворачивая головы.

— Начнем. Вы признаете, что в ночь на четырнадцатое мая текущего года самовольно покинули расположение Представительства КГБ в Кабуле, нарушив прямой приказ Руководителя?

— Признаю, — сухо ответил я.

— Вы признаете, что путем дезинформации и подлога ввели в заблуждение командира группы специального назначения «Вымпел» капитана Пашкова, и самовольно включили себя в состав боевой группы?

— Признаю. — Я не видел смысла юлить.

В нашей системе чистосердечное признание очевидных фактов экономит время и позволяет быстрее перейти к сути.

Сотрудник Управления «К» сделал пометку в протоколе. Он явно ожидал оправданий — ссылок на «горячую кровь», «желание помочь товарищам» или «неверно понятый приказ». Мое сухое признание без единого лишнего слова создавало вакуум, который ему приходилось заполнять самому.

— Теперь перейдем к событиям в центральном блоке, — его тон стал ниже. — Согласно показаниям капитана Пашкова, в ходе штурма аппаратной вы нанесли ему преднамеренный удар со спины и с силой отбросили на стальной стеллаж. Это привело к потере сознания командиром группы и получению им тяжких телесных повреждений. Вы подтверждаете это?

— Да.

Сотрудник Управления «К» на мгновение замер. Его рука с ручкой зависла над бумагой.

— Вы осознаете, капитан, что как это квалифицируется? Это статья.

— Осознаю, — спокойно ответил я.

Он отложил ручку и подался вперед.

— Пашков сообщает, что ваше вмешательство произошло в момент, когда он готовился ликвидировать иностранного инструктора. В результате ваших действий вражеский специалист скрылся, захватив с собой секретную документацию. Капитан прямо указывает на то, что вы действовали в интересах противника.

Он сделал паузу, давая мне возможность осознать тяжесть обвинения.

— Мы усматриваем в ваших действиях признаки измены Родине. Кого вы спасали в той комнате? С какими спецслужбами США у вас был установлен контакт?

Старший оперуполномоченный пытался затащить меня на свое поле — поле измены и предательства. Для него мир был прост: есть приказ, и есть его нарушение. Любое отступление от инструкции — это работа на врага.

— Мои действия были продиктованы оперативной целесообразностью, — произнес я, глядя ему прямо в глаза. — Детали происшествия в аппаратной имеют гриф «Особой важности».

— Не вам судить о грифах, капитан! — голос опера впервые дрогнул, проявив скрытое раздражение. — Здесь я задаю вопросы, и здесь я решаю, что является важным. Ваши «мотивы» сейчас отделяют вас от трибунала. Говорите.

— Я не буду обсуждать детали операции с вами, — отрезал я.

Сотрудник Управления «К» нахмурился, его лицо пошло пятнами.

— Вы не в том положении, чтобы выбирать собеседников, Синица.

— Мне нечего добавить.

Старший опер резко встал. Стул скрежетнул по полу. Он начал быстро собирать бумаги в портфель, его движения стали рваными, нервными.

— Вы очень самонадеянны, капитан. Я дам вам время подумать. Вернусь завтра для составления протокола.

Я не ответил. Я просто закрыл глаза, демонстрируя, что разговор окончен.

Сотрудник Управления «К» не выдержал моего молчания. Он с силой захлопнул портфель, бросил на меня последний, полный ненависти взгляд и почти выбежал из палаты. Дверь захлопнулась.

Кабинет первого заместителя Председателя КГБ СССР. Пространство, обшитое тяжелыми дубовыми панелями, поглощало лишние звуки, оставляя лишь суть. Здесь не оперировали понятиями справедливости или морали. Здесь мыслили категориями государственной эффективности и геополитики.

За длинным приставным столом сидели трое. Руководитель Представительства КГБ в Кабуле, срочно отозванный в Москву. Начальник отдела 6-о Управления КГБ полковник Зуев.

Председательствующий генерал-полковник сидел во главе стола. Перед ним, на зеленом сукне, лежали две папки.

Он открыл первую. Обычный серый картон. Дело Управления