— Диспозиция ясна, товарищи офицеры, — подвел итог генерал-полковник.

Он откинулся на спинку кресла и сцепил пальцы в замок.

— Перед нами классическая дилемма, не имеющая шаблонного решения в рамках существующих инструкций. Уголовный кодекс и воинские уставы требуют отдать сотрудника под трибунал. Логика Холодной войны и интересы государственной безопасности требуют представить его к поощрению.

Он обвел присутствующих тяжелым, оценивающим взглядом.

— Совместить эти два вектора в официальном поле невозможно. Предлагаю узким кругом обсудить варианты и принять окончательное решение о его дальнейшей судьбе.

Глава 14

«Палата 312»

Утро в спецгоспитале. В коридоре ритмично звякали металлические биксы — в стерилизаторах вываривали многоразовые стеклянные шприцы с толстыми иглами. Процедурная медсестра вошла в мою палату ровно в шесть-тридцать. Это была женщина лет сорока, чьи движения были доведены до автоматизма.

Лязгнули длинные металлические корцанги. Одно выверенное движение — и старый, пропитанный сукровицей дренаж покинул раневой канал в боку. Второе движение — обработка краев раны перекисью водорода и йодопироном. Третье — введение антибиотика. Она не пыталась жалеть или отвлекать разговорами. Она профессионально чинила поврежденные человеческие тела так же, как механики на авиабазе в Баграме латали пробитые фюзеляжи Ми-8.

В десять ноль-ноль начался врачебный обход. Лечащий врач — полковник медицинской службы с седыми, коротко стриженными волосами и глубокими складками у глаз, видавшими многолетний опыт полевых госпиталей, — подошел к койке.

— Швы, — коротко бросил он процедурной сестре.

Стерильные салфетки полетели в почкообразный лоток. Полковник молча осмотрел стянутый хирургической нитью рубец на ключице и глубокий след в области печени. Его пальцы сухо, без лишних нажатий пропальпировали ткани вокруг ранений.

— Все хорошо у вас, Виктор. Воспалительного процесса нет, лигатуры держат, — подытожил хирург.

Затем он перевел взгляд на меня.

— С сегодняшнего дня режим строгой изоляции снимается. Разрешаю самостоятельное перемещение по коридору отделения. Питание — в общей столовой.

— Хорошо, спасибо, — ответил я, не меняя интонации.

Врач развернулся и вышел в сопровождении свиты. Для обычного пациента эти слова означали бы простое улучшение клинической картины. Но для меня это был первый официальный оперативный маркер. Если Управление «К» ПГУ убрало пост у дверей моей палаты и позволила мне контактировать с другими военнослужащими, значит, механизм взвешивания на Лубянке завершил свою работу. Чаша весов сдвинулась. Окончательный вердикт мне еще не озвучили, но режим полной изоляции подследственного был снят.

К полудню я вышел в коридор. Больничная столовая встретила меня запахом диетического супа, вареной капусты и свежевымытого кафеля. Я взял с алюминиевой раздачи стандартный поднос, тарелку с серой перловой кашей, кусок отварной рыбы и граненый стакан с компотом из сухофруктов.

За длинными столами сидели те, кто вернулся «из-за речки». Вертолетчики, десантура, офицеры мотострелковых полков. Больничные фланелевые пижамы в синюю полоску сидели на них мешковато, не скрывая багровых рубцов, аппаратов Илизарова и культей. Но главным отличительным признаком были глаза. Выцветшие на афганском солнце, с характерным, въевшимся в мышечную память прищуром людей, привыкших постоянно контролировать горизонт и оценивать сектора обстрела.

Я сел за крайний стол, коротко кивнув двум офицерам с эмблемами ВДВ на петлицах накинутых поверх пижам халатов. Они ответили такими же скупыми кивками.

Разговоры здесь велись вполголоса. Никакой показной бравады, никаких истерик или рассуждений о смысле войны. Обсуждали сугубо профессиональную рутину.

— Духи тактику меняют, — ровно говорил капитан с забинтованной шеей, кроша кусок черного хлеба в суп. — Раньше били в лоб по колонне и растворялись в зеленке. Сейчас стараются зажать «наливники» в ущелье, минируют пути отхода и работают на измор, пока у брони сопровождения БК не кончится.

— Снабжение у них улучшилось, — отозвался второй, майор с зафиксированной в гипсе левой рукой. — На Пянджском направлении сплошняком идут караваны со стороны Пакистана. Безоткатки, минометы. Но ПЗРК пока массово не фиксируем. Зато с нашими поставками комплектующих для вертушек опять затык на перевалочных базах. Борты стоят в ремонте неделями.

Я ел кашу, фильтруя информацию. Череп автоматически собирал этот разрозненный массив данных, формируя объективную картину.

В углу столовой, под самым потолком, работал цветной телевизор «Рубин». В тринадцать ноль-ноль начался дневной выпуск информационной программы «Время». Гул голосов за столами мгновенно стих. Привычка получать информацию, сверяя по ней координаты собственной жизни, была неискоренима.

На экране появился диктор с непроницаемым, государственным лицом.

«Совет Министров СССР отмечает стабильное перевыполнение плановых показателей в тяжелой промышленности и машиностроении, — чеканил диктор, глядя в камеру. — Благодаря масштабному внедрению автоматизированной системы управления ОГАС, удалось полностью ликвидировать дефицит комплектующих на оборонных предприятиях Урала и Сибири. Логистические цепочки между смежными производствами функционируют с математической точностью. Экономика страны демонстрирует уверенный, сбалансированный рост».

— Грамотно, — вполголоса констатировал майор-десантник. — Хоть в тылу порядок навели. Жена пишет, в магазинах товар бесперебойно идет. Если логистику на заводах отладили, глядишь, и до нас запчасти быстрее доезжать будут. Механизм заработал.

Диктор перевернул лист на столе, переходя к международному блоку.

«Министерство иностранных дел СССР выступило с заявлением в адрес стран Североатлантического альянса. Советский Союз не намерен идти на односторонние политические уступки и требует прекращения вмешательства во внутренние дела суверенных государств…»

По столовой прокатился гул сдержанного одобрения. Офицеры ценили язык силы.

Я сделал глоток компота. На экране сменилась картинка: Капитолий в Вашингтоне, мелькающие лица людей в дорогих костюмах.

«Очередной политический скандал разгорается в высших эшелонах американской власти, — продолжил диктор, и в его ровном баритоне появились металлические нотки. — На закрытых слушаниях Конгресс США заблокировал выделение очередного финансового транша так называемому „афганскому сопротивлению“. Поводом послужил беспрецедентный инцидент на Ближнем Востоке, где из американского переносного зенитного ракетного комплекса „Стингер“, ранее тайно переданного моджахедам, был поражен американский военно-транспортный самолет. Законодатели требуют масштабного расследования деятельности ЦРУ по вооружению международных террористических группировок…»

Столовая спецгоспиталя молчала. Раненые офицеры неотрывно смотрели на экран, переваривая сухие факты. Для них это была информация первостепенной важности: у врага за речкой будет меньше денег на наемников и, самое главное, меньше ракет, бьющих по нашим транспортным бортам и штурмовикам.

Я поставил граненый стакан на поднос. Картинка из телевизора, геополитический раскол в Вашингтоне, паралич ЦРУ и сохраненные жизни вот этих самых парней в выцветших больничных пижамах — всё это имело конкретную, физическую точку отсчета.

Петро Романчук отработал свои задачи в Вашингтоне на сто процентов. Операция «Бумеранг» замкнула цикл.

Я аккуратно вытер рот бумажной салфеткой, поднялся из-за стола и отнес