Вечерний обход завершился, и в отделении установилась глухая, регламентированная уставом тишина. Дежурное освещение превратило палату в серый бетонный куб. Я лежал, глядя в потолок, и просчитывал возможные варианты развития событий на Лубянке, когда в коридоре послышались шаги. Двое. Один шаг тяжелый, уверенный, второй — легкий, торопливый.

Дверь приоткрылась. В палату шагнул подполковник Серов. Темный пиджак, водолазка. Классический вид сотрудника Комитета.

За его спиной стояла Лена.

В нашей системе не устраивают трогательных прощаний с теми, кого ждет подвал Лефортово и расстрельная статья.

— У вас десять минут, — негромко произнес Серов, обращаясь ко мне. — Конспирацию никто не отменял. По документам прикрытия ты всё еще находишься в Афганистане, а Елена Николаевна приехала навестить дальнего родственника. Время пошло.

Подполковник вышел в коридор, плотно прикрыв за собой дверь.

Лена сделала несколько шагов к койке и замерла. Знакомый, едва уловимый запах ее духов — мягкий, цветочный — мгновенно вытеснил въевшийся в стены запах хлорамина и кварца.

Она смотрела на меня, на бинты, стягивающие плечо, на дренажную трубку, скрытую под повязкой на боку. Я видел, как в ее глазах блеснули слезы, как дрогнули губы. Она была женой офицера, она умела ждать и не задавать лишних вопросов, когда я исчезал в командировках. Но прежде всего она была женщиной, которая видела своего мужа на больничной койке после того, как он едва не погиб.

Лена опустилась на край матраса, стараясь не задеть трубки капельницы, и осторожно, почти невесомо прикоснулась к моей здоровой руке.

— Витя… — ее голос слегка дрогнул.

Она прижалась щекой к моей ладони, закрыв глаза. Ее пальцы сжались крепко, отчаянно, словно она боялась, что я снова исчезну.

В этот момент вся моя оперативная аналитика, весь холодный расчет и геополитические многоходовки отошли на второй план. Мозг перестал быть счетной машиной. Я почувствовал тепло ее кожи, услышал сбивчивое дыхание.

— Всё хорошо, Лена. Я здесь, — я ответил ровно, стараясь вложить в голос максимальную уверенность, чтобы погасить ее тревогу.

Я осторожно провел пальцами по ее волосам.

— Это просто царапины. Врачи здесь отличные, все заживает. Не переживай.

Она подняла голову, всматриваясь в мое лицо.

— Юрий позвонил вчера вечером. Сказал, что ты в Москве. И что к тебе пустят… только на десять минут. Я чуть с ума не сошла, пока ждала.

Она не спрашивала, где я был, кто в меня стрелял и почему я нахожусь в Москве.

— Извини, что заставил волноваться, — я чуть сжал ее пальцы. — Как сын?

Лена выдохнула. Тревога в ее глазах сменилась теплом материнской заботы.

— Все хорошо, слава Богу, — она слабо улыбнулась. — Вчера вечером улыбался, когда Хрюшу со Степашкой показывали. Врачи говорят, кризис миновал, анализы хорошие. Мои родители сейчас с ним, дед от него ни на шаг не отходит.

Я слушал ее. Простые слова о сыне, о деде, который возится с внуком. Для меня этот рассказ был заземлением. Вот ради чего всё это делалось.

— Передай родителям, что со мной всё в порядке, — спокойно произнес я.

Дверь негромко скрипнула. В проеме показался Серов.

— Время, Виктор. Нам пора.

Лена понятливо кивнула. Она не стала спорить или просить еще минуту. Она наклонилась и осторожно поцеловала меня в сухие, потрескавшиеся губы.

— Поправляйся. Мы тебя ждем, — прошептала она.

— Я скоро, — ответил я.

Она поднялась, поправила сумку на плече и вышла в коридор, бросив на меня последний взгляд. Дверь закрылась.

Палата снова стала пустой. Запах ее духов начал медленно растворяться, уступая место больничной стерильности.

Дверь открылась спустя пару минут. В проеме снова появился Серов. Он окинул меня быстрым взглядом, оценивая состояние после встречи с женой.

— Елену уже везет домой наш водитель, — ровно произнес Юрий.

Он кивнул на спинку стула, где висел плотный фланелевый больничный халат.

— Накидывай. Пойдем покурим.

Я медленно спустил ноги с койки. Ранения мгновенно напомнили о себе тянущей болью в правом боку и прострелом в ключице. На то, чтобы влезть в халат поверх больничной пижамы, ушла минута. Я двигался экономно, как механизм с поврежденной гидравликой, стараясь не тревожить свежие рубцы. Серов не торопил и не пытался помочь.

Путь по коридору и спуск по лестнице на первый этаж потребовали контроля движений. Каждая ступенька отдавалась болью в зашитых мышцах.

Мы вышли через боковую дверь во внутренний двор спецгоспиталя.

После спертого воздуха палаты и месяцев, проведенных в пыльном, раскаленном пекле Афганистана, московская майская сырость казалась плотной, почти осязаемой. Она наполнила легкие прохладной влажной свежестью. Двор был пуст. Омытая недавним дождем листва тополей на фоне серого неба, влажный асфальт, глухая кирпичная стена, ограждающая территорию от посторонних глаз.

Мы подошли к специально оборудованному месту для курения — деревянной скамейке рядом с массивной бетонной урной. Я тяжело опустился на доски, чувствуя, как холодный воздух забирается под фланель халата.

Серов достал из кармана пиджака пачку «Явы», выбил пальцем две сигареты. Одну протянул мне. Щелкнуло колесико бензиновой зажигалки.

Я сделал первую затяжку. В голове зашумело — никотин ударил по сосудам, вызывая легкое головокружение. Я медленно выдохнул сизую струю в прохладный воздух, концентрируясь на этом простом физическом действии, возвращающем в реальность.

— По поводу тебя, — Серов не стал тратить время на лирические отступления.

Он курил быстро, глубокими затяжками.

— Решение на самом верху принято. По твоему самовольному выходу за флажки и нарушению прямого приказа Руководителя Представительства вердикт однозначный: виновен. Дело не выйдет за стены Комитета, но Одинцов настоял на применении к тебе самых строгих мер дисциплинарного характера.

Я молча кивнул. Это было ожидаемо. За нарушение приказа и субординации нужно платить.

— Ты думаешь, он мстит тебе за дерзость? За уязвленное самолюбие начальника? — Серов стряхнул пепел, внимательно глядя на меня. — Нет, Витя. Генерал тебя спасает.

Я поднял взгляд.

— Одинцов потерял в Афганистане сына, — голос Серова стал суше, лишившись каких-либо интонаций. — Парень был толковым офицером. Но в какой-то момент он поверил в свою исключительность. Решил, что видит картину боя лучше командования, что инструкции написаны для дураков. Он нарушил приказ ради геройства и тактической выгоды на месте. И погиб. Затащив за собой еще двоих бойцов.

Серов сделал паузу, позволяя информации осесть.

— Когда Генерал докладывал о том, как ты самовольно включил себя в группу и пошел в Парачинар, он увидел в тебе ту же самую