Миада, в последний раз окинув меня взглядом. — Девчонка слабеет. Это нам на руку. Оставим Дорока сторожить её. А пока… подготовим моих милых созданий к наступлению. Я уже отправила следопыта к нашим союзникам с вестью: пора собирать войска. Нам нужно продумать удар, — её голос стал заговорщицким. — Не зря же я связалась с ведьмами старшего поколения. Сил в них маловато, но они так помогли… воздействовать на правителей. И сыграли свои роли безупречно. Никто и не заметил тех маленьких амулетов под одеждами правителей Двора Огня и Земли.

— Ты, кажется, всё продумала, — с подобострастной улыбкой произнесла Сильвия.

— Я слишком долго ждала этого момента, — сухо ответила Миада. — Натаниэль вернётся завтра с новостями. А сейчас нужно объяснить план Зораху и подготовить жителей к войне. Пусть думают, что другие дворы решили стереть нас с лица земли. Это сплотит их.

Сильвия криво улыбнулась, и они вышли. Тяжёлая дверь с глухим стуком захлопнулась, оставив меня в тишине.

Я позволила себе расслабиться на долю секунды. Осмотрелась, насколько позволяла неподвижность. Грубая, сырая каменная порода стен. Пещера. Где-то глубоко под землёй или в горах. Сбоку — небольшой стол, заставленный склянками и флаконами с мутными жидкостями. Проклятые зелья. Это они медленно, капля за каплей, вытягивали из меня жизнь, гасили волю. Малыш… мой маленький, тихий лучик счастья и надежды… я должна бороться. Ради тебя. Они не сломят меня. Не смогут.

Внезапный, скрипучий звук открывающейся двери заставил меня вздрогнуть всем телом. Тяжёлые, размеренные шаги. И знакомый запах — древесины, пряных трав, что теперь казалось чужим и опасным. Дорок.

Его прислали сторожить. И, скорее всего, влить новую порцию отравы. Он медленно приблизился, и первое, что я заметила — его взгляд. Глаза были голубыми, но… замутнёнными. Лишёнными блеска, жизни. Он медленно моргал, склонив голову набок, словно пытаясь разглядеть во мне что-то непонятное, раздражающее. Может, он борется? — слабая, безумная надежда кольнула сердце. Может, где-то внутри он пытается вырваться из её плена? Но как до него достучаться, если все мои силы уходят на то, чтобы держать щит вокруг моего ребёнка?

Дорок протянул руку к столу, к одной из склянок. В этот миг меня сковал такой дикий, первобытный ужас, что все мысли разлетелись. Он взял флакон, откупорил его. И тогда я решилась. На отчаянный, сумасшедший шаг. Я ослабила защиту. Чуть-чуть. Высвободив крошечную частичку той силы, что оставалась. И всей этой частичкой, всей своей волей, всем отчаяньем, я мысленно рванулась к нему, вкладывая в беззвучный крик всю свою суть:

— Дорок! Прошу тебя, очнись! Вспомни меня! Вспомни Моргат!

Он замер. Склянка застыла в его руке. Работает.

Я почувствовала, как по щекам, горячими ручьями, потекли слёзы немого облегчения и безумной надежды. Он медленно, будто сквозь толщу воды, поставил склянку обратно на стол и повернулся ко мне. Его взгляд стал чуть более осознанным, он вглядывался.

— Дорок, ты можешь противостоять ей! Вспомни свою суть! Вспомни Тераса! Кариона! Твоих братьев!

Он моргнул. И на одно, краткое, драгоценное мгновение… его глаза стали прежними. Ясными, живыми, полными боли и осознания. Он поднёс руки к лицу, сжал ладонями виски, словно пытаясь физически сорвать с мозга липкую паутину чужой воли. Он борется! Святой источник, он борется! Нужно помочь! Нужно больше силы! Я отпустила щит ещё на немного, уже чувствуя, как холод опасности подбирается к ребёнку, и вложила в свой внутренний голос всё, что осталось:

— Дорок! Вылей зелье! Прошу, не давай его мне!

Он убрал руки от лица. Его взгляд, всё ещё борющийся, упал на склянку. Он взял её. Снова моргнул — и в его глазах на миг вспыхнула решимость. Резким движением он опрокинул флакон. Тёмная жидкость бесшумно растеклась по каменному полу.

— Давай же! Очнись! Помоги мне! Я ношу под сердцем ребёнка твоего брата!

Он пошатнулся, будто от удара. Одной рукой вцепился в голову, лицо исказила гримаса невыносимой боли. Мои слёзы теперь лились не переставая. Я молила, заклинала, вкладывала в беззвучные слова всю свою душу.

Но прошло мгновение. И его глаза… снова подёрнулись той же мёртвой, послушной дымкой. Тусклой пеленой. Нет. Нет, нет, НЕТ!

Он не справился. Слишком мало сил у меня было, чтобы помочь. Я слишком слаба. Внутри всё кричало от отчаяния.

Дорок осмотрелся растерянно, словно только что очнулся ото сна. Его взгляд упал на пустую склянку на столе. Он пожал плечами — безучастно, равнодушно — и отошёл в тёмный угол комнаты. Встал там, уставившись в дверь, идеальный, безмолвный страж.

Я сжалась внутри, снова собрав все свои остатки энергии в тугой, дрожащий клубок, и направила их обратно, на защиту малыша. Хоть так. Он не очнулся… но он и не опоил меня. Возможно, в его затуманенном сознании остался обрывок: задание выполнено. Зелье выпито.

Сейчас мне было всё равно. Я пыталась докопаться до своей силы, до самого дна. Тянулась к ней из последних сил, мысленно взывала, царапала стены своего сознания. Но остатки того зелья, что уже было во мне, держались цепко, опутывая волю, заглушая внутренний свет.

Но я не сдамся.

Я не сдамся.

Я не умру.

Я защищу своего малыша.

Я вернусь к Кариону.

Я повторяла эти слова, шёпотом в своей душе. Как заклинание. Одно за другим. Без остановки. Чтобы не сойти с ума в этой каменной гробнице. Чтобы помнить: Надежда есть. Пусть слабая. Но она есть…

Глава 64

Нежданные гости

* * *

Терас

Весь день я провёл в тяжёлом, беспокойном полусне, от которого оставалась лишь гулкая пустота в голове и дрожь в конечностях. Открыв глаза я первым делом сорвался с кровати и, почти не дыша, подошёл к зеркалу. Я боялся дотронуться до шеи. Боялся так, как не боялся даже в темнице Миады. Страх был пугающим до дрожи — страх, что всё это: боль, борьба, освобождение — был лишь изощрённый сон моего измученного сознания. Что холод камня всё ещё сковывает мою шею, как последнее проклятие.

Я шёл, опустив глаза, и только подойдя вплотную к поверхности зеркала, заставил себя медленно, с невероятным усилием поднять взгляд. И из моей груди вырвался сдавленный, хриплый звук, полный такого невероятного облегчения, что мир на миг поплыл. Шея. Чистая. Лишь бледная полоска чуть более светлой кожи, как память о заточении. Ошейника не было. Его не было. Мы сделали это. Это не сон. Я — свободен.

Адреналин ударил