Они наткнулись на КПП в пяти милях к югу от Илбисила. Три свински уродливых бронетранспортера южноафриканских ВС перегораживали дорогу. Чернокожий солдат в синем шлеме и с зелено-сине-черными эмблемами АНК[48] на отворотах жестом остановил их.

– Добрый день, дамы. Покажите ваши документы, пожалуйста.

Он передал их водительские права и скайнетовские аккредитации офицеру, обедавшему за складным столиком на обочине. Пока тот изучал документы, солдат медленно обошел машину, с неопределенно-угрожающим видом приглядываясь к незначительным мелочам, как свойственно скучающим солдатам на контрольно-пропускных пунктах.

– Могу я поинтересоваться, куда вы направляетесь? – спросил он, устав от игры в неопределенные угрозы.

– О, на юг, – Габи махнула рукой куда-то в сторону Танзании. – Мы хотим посмотреть на Чагу.

– Туризм?

– Можно и так сказать.

Офицер утер губы салфеткой в цветах бушевого камуфляжа и подошел к «витаре». Они с солдатом перекинулись парой фраз на ко́са[49].

– Можно взглянуть на ваши пропуска?

Габи открыла сумочку и одной рукой сложила тысячешиллинговую банкноту методом, который, как учил ее Фарауэй, был самым лучшим для подкупа полицейских. Повернув руку ладонью вниз, она передала банкноту южноафриканскому офицеру. Тот взглянул на нее и вернул Габи.

– Это не пропуск. – Офицер посмотрел на небо, потом на Габи. – Простите, а вы не подскажете, сколько времени?

– У вас часы на руке, – сказала Уте.

– Возможно, часы офицера сломались. – Габи расстегнула ремешок своего «Свотча». – Мои работают хорошо, видите? – Она передала часы офицеру.

– Действительно, хорошо. – Он убрал «Свотч» в нагрудный карман и застегнул его пуговицу. – Я дам вам совет. Ради вашей безопасности мы не рекомендуем заезжать по этой дороге дальше столба, отмечающего семидесятую милю. – Офицер отсалютовал и красиво улыбнулся. Габи завела «витару», помахала и тронулась с места.

– Ты подкупила этого офицера. – Врожденное тевтонское уважение Уте Бонхорст к власти было оскорблено.

– А то как же, – отозвалась Габи Мак-Аслан, дитя непокорного народа.

За КПП дорога спускалась в речную долину, а потом резко поднималась. На вершине склона она поворачивала вправо. Машина одолела и склон, и поворот с легкостью.

И они увидели ее.

Габи остановилась под огромным баобабом. Выбралась из машины и подошла к обрыву на краю дороги, под которым лежала равнина Амбосели. Присела на корточки и взглянула на Чагу. Оптомолекулы «Цейс-Лейка», приживленные к ее роговицам, потемнели.

Однажды, проводя лето на западном побережье Соединенных Штатов, Габи съездила к Большому каньону. Автобус высадил ее у двери одной из гостиниц. В темном фойе с низкими балками она нашла указатель – очень маленький, почти незаметный – с надписью «К каньону». Приготовившись к разочарованию, она прошла через маленькую дверь, на которую он указывал, и очутилась на самом краю. Двадцать кубических миль пустого пространства зияли у ее ног. Она простояла там десять минут, стискивая перила, ошеломленная до неподвижности.

Большой каньон посрамил ее скептицизм и превзошел все ожидания.

Чага сделала то же самое. Ничто из того, что Габи видела, или слышала, или знала о ней, не могло подготовить ее к физической реальности. Она была слишком реальной, слишком большой. Слишком близкой.

Габи чувствовала себя так, словно очутилась на краю океана. Ближний берег был, но дальнего не было. С точки зрения стоявшей под баобабом Габи, Чага простиралась в вечность. Разница между ней и сухими зарослями акации на ее пути была больше, чем разница между саванной и дождевым лесом. Это была разница между сушей и океаном, между солнцем и луной.

Спутниковые фотографии показывали Габи географический масштаб Чаги, но не могли запечатлеть ощущение бескрайности и неизбежности, которое появлялось, когда ты вставал перед ней, глядя не сверху, глазами Бога, но вперед, глазами человека. Из космоса она выглядела темным кружком в сумасшедших узорах, нарисованным на карте Африки. От баобаба, росшего в двух милях от терминали, как официально называли границу продвижения, казалось, будто перед тобой открылось окно на другую планету. Стоит спуститься с обрыва, преодолеть колючие кусты и пересечь эту линию, как мгновенно перенесешься в какое-то ужасное место за множество галактик отсюда.

Стоя на ее пути, ты понимал, как абсолютно чужда она всему, что ты знаешь. Ее краски были чужими. Они сочетались и смешивались друг с другом, но от них слезились глаза. Казалось, они не предназначались для того, чтобы их видели в свете тропического солнца и на фоне земляного цвета пейзажей этой южной страны.

Ее формы были чужими. Ее силуэт невозможно было перепутать с чащей земного леса. Она вздымалась слишком высоко, слишком резко, слишком круто, словно под воздействием иной гравитации. Ничто растительное не бывает таким плоским, таким широким, таким бугристым, таким угловатым, таким запутанным. Ее очертания оскорбляли взгляд. В ней было что-то от кораллового рифа, и что-то от тропического леса, и что-то от полярных айсбергов; в ней было что-то архитектурное и что-то индустриальное, спланированное и несдержанно-хаотичное. Чага была всем этим, ничем из этого, чем-то большим, чем это. Габи вспомнила, что говорил Фарауэй в ночь куриных потрохов на веранде у Тембо. Ты не можешь ее увидеть, потому что в ней нет ничего, что ты способен узнать. Ты можешь увидеть лишь те ее части, которые напоминают тебе о чем-то уже знакомом.

Ее запахи были чужими: незнакомые мускусы и кетоны и эстеры и сложные липиды; феромоны долгого, медленного совокупления Чаги с самой собой. Она источала ароматы более экзотические, чем любые специи из садов Занзибара. Она пахла плодами Эдема. Она пахла обожженными Солнцем скалами Меркурия и льдинами Тритона. Она пахла выделениями любовника из твоих самых потаенных фантазий. Она пахла рождением звезд, смертью галактик и подмышками Бога. Она пахла океаном неведения.

Она была подобна морскому приливу. Движение этого прилива по равнине Амбосели было слишком медленным, чтобы увидеть его оттуда, где стояла Габи, но она заметила побочные эффекты его наступления. Терминаль была не резкой чертой, а переходной зоной. Только то, что находилось внутри или снаружи, было определенным. На границе же Земля и Чага накладывались друг на друга – этакая метафизическая производная теории волновой функции. На самом краю оливковые, пурпурные и алые кляксы пятнали пожелтевшую траву. Чуть дальше они сливались в многоцветный ковер, в прорехах которого кое-где проглядывали пучки травы, кусты или деревья. Еще чуть дальше появлялись первые формы Чаги: шпили и гребни псевдорифа выступали из мозаики ковра и земной растительности. В миле от терминали оставались только деревья, возносившие похожие на ребра зонтов ветви над живым шквалом Чаги. Габи видела, как шатаются и падают высокие акации, поваленные прожорливой инопланетной порослью. В миле