высокой честью. Тембо всю неделю ходил по офису, светясь от скромной христианской гордости. Габи считала, что его достижение заслуживает откровенной похвальбы, но все равно пожелала ему успехов, благодати и ни пуха ни пера. Она не понимала его религиозности, но уважала тихую силу его веры. Габи оставила Т. П. и пошла слушать выступление.

Все женщины были в длинных юбках, белых блузках и платках. Мужчины носили синие китенге[54] поверх черных штанов и играли на инструментах: двух барабанах, киамбе[55], палочках и чем-то похожем на снятое с грузовика поршневое кольцо, по которому били девятидюймовым гвоздем. Их четырехчастная гармония потрясала.

– Наверху поют песни об Иисусе, а внизу сплетничают, надираются и прячутся по кустам, чтобы перепихнуться или вынюхать дорожку.

Габи заметила, как он подходит, но решила, что будет изображать спокойствие. Во взятом напрокат костюме он был похож на Джимми Стюарта в «Филадельфийской истории», которому не терпелось сорвать дурацкий удушливый галстук-бабочку; или на Шона Коннери – единственного Джеймса Бонда, который прятал водолазный костюм под смокингом, а не вечерний – под черной резиной.

– Вы меня помните?

– Я помню футболку. И волосы.

– В такой футболке меня бы не впустили. А волосы обычно при мне. Как скачут ваши бакиболы?

– По всем новостным сетям мира, вашими стараниями.

– Вы же дали мне разрешение. Как видите, я сюда все же пробралась.

– Вижу. Мне нравится ваше платье. Оно подходит к волосам. И глазам. Заказать вам что-нибудь выпить?

Они прошли между кучками людей, обменивавшихся с Шепардом кивками, к одному из укрытых клетчатыми скатертями столиков. Официант поправил безупречно выглаженные манжеты.

– Мне одну из этих мятных штучек, пожалуйста.

Пока он смешивал коктейль, Габи притворялась, что обменивается кивками с людьми, которых знала только по фотографиям.

– Итак, бакиболы.

Шепард взял себе пиво. Габи подумала, что это в его стиле.

– Что вам о них рассказать?

«Что угодно».

– Что-нибудь новенькое.

Он покачал головой, разочарованно прищелкнул языком.

– А вы так хорошо начинали.

– Нет, я честно интересуюсь. – Габи попыталась принять позу, говорившую, как она надеялась: «Фуллеренами, а не тобой».

– Ну, раз уж вы сделали лучший отчет о той пресс-конференции, я открою вам маленький секрет. Мы переизобретаем органическую химию с нуля. Мы можем проанализировать и картировать базовую молекулярную структуру Чаги, но чтобы описать что-то, настолько сложное, как ее симбиотическая биология, или даже сотрудничество фуллереновых машин, которые аналогичны земным клеткам, потребуется куча времени. Чертовы штуковины эволюционируют так быстро, что, возможно, всегда будут на два скачка опережать любую тактику сдерживания.

– Так вот что вы ищете? Способы ее убить?

Они прошли мимо Джейка Ааронса, председательствующего в группе тележурналистов. Он был на голову выше своих коллег. Он увидел Габи, нахмурился; увидел Габи и Шепарда, озадачился; что-то мысленно истолковал и лукаво усмехнулся.

– Полагаю, в конечном итоге они хотят сделать именно это. Если бы она упала у нас дома, мы бы призвали Национальную гвардию, окружили ее кордонами, всех эвакуировали и, скорее всего, тихонько прихлопнули бы ее ядеркой. Хотя, по моему мнению, никакой пользы от этого не было бы. Но, Pax Americana[56] или нет, сбрасывать ядерные бомбы на чужую территорию они не могут, однако армия не способна мыслить иными категориями, кроме врагов, вторжений, сдерживаний и контратак. В Эквадоре опробовали напалм, но он всегда был задним двором Вашингтона. Самая крупная бомбардировка со времен Вьетнама. Эффект – нулевой: она сопротивляется огню настолько, насколько это вообще возможно. Ты выжигаешь, может, пару десятков акров – и все остальное начинает активно выделять ингибиторы горения, пену и CO2. Неделя – и она разрастается бурнее прежнего. Эта штука думает.

– Я так понимаю, вы не придерживаетесь милитаристской философии. – Посольские мятные джулепы были на редкость крепки – или такой эффект оказывал бурбон с Озарка на девиц, очутившихся на высоте Белого нагорья[57]?

– Не имеет значения, придерживаюсь я ее или нет. Она не сработает.

– Это под запись?

– А вы ее ведете?

Пронесли подносы с куриными крылышками. Шепард ухватил пригоршню. Габи жадно съела свою порцию, а потом вытерла жирные пальцы с карминовыми ногтями о свои блестящие нейлоновые бедра. Да, мятные джулепы на этой высоте определенно били в голову. Ты видишь стакан, в котором, как в арабском чае, плавают кусочки зелени, и думаешь, что ничего серьезного в нем быть не может, но потом делаешь первый глоток и мята сахар и виски сливаются воедино и оказывается что это лучший во вселенной напиток для тех случаев когда ты без приглашения пробираешься на светское мероприятие сезона в пиратском платье которое едва можешь себе позволить с боссом который принимает тебя за Несчастную Потерянную Девочку своих золотых годков и единственным в стране настоящим белым мужчиной ешь куриные крылышки и обсуждаешь бакиболы и напалм пока высота размазывает вазелин по объективу твоей жизни делая все расфокусированным и далеким так что на мгновение ты становишься Скарлетт О'Харой на лужайках Тары и что он там говорит? почему он на меня смотрит? он серьезно ждет ответа? и вжух! ее спас первый залп фейерверка.

Люди ахали. Люди говорили «о-о». Люди кричали, когда ракеты взрывались в вышине над резиденцией посла, роняя серебряный дождь. Дети посла танцевали и вопили. Поднялся второй залп, рассыпая искрящие звезды, за ним – третий. Раздавшийся за кустами бабах спровоцировал новые крики – это мортира выстрелила свой заряд через полмили найробийской ночи. Он взорвался оглушительным множественным оргазмом сверхновых. Ему ответил хор автомобильных сигнализаций, внезапно пробужденных ударной волной. С неба обрушился красно-бело-синий каскад.

– Вот это рвануло! – крикнула Габи, перекрывая взрывы поменьше. – Обожаю фейерверки, но ненавижу шум. Когда я была маленькой, отец сводил меня на рождественский фейерверк к белфастской ратуше. Они зря устроили его на таком ограниченном пространстве; там было чистое Сараево; ракеты взрывались повсюду. Но красиво. Вот что мне в них нравится – они чудесны и страшны одновременно.

– А вы никогда не думали, что они похожи на жизнь? – прокричал Шепард. Повсюду взлетали ракеты, поджигая небо. – Долгий, медленный подъем, внезапная яркая и краткая вспышка триумфа, долгое падение во тьму.

– Если вы собираетесь вести депрессивные разговоры, я возьму еще одну мятную штучку.

– Уверены?

– Пожалуй, нет. Итак, как вас зовут?

– Меня зовут Шепард.

– И больше никак?

– Доктор.

– А меня зовут Габи. – Еще глоток этой мятной штучки – и она взмоет ввысь, точно одна из ракет посла, и голова ее взорвется галактикой разлетающихся рыжих волос. – Знаете, вы могли бы оказать мне огромную услугу.

– Услуга журналистке? А могу ли я ее