[1] Заутренняя служба (утреня) обычно начинается утром около 7:00–8:00, а в воскресные и праздничные дни часто проводится накануне вечером (около 17:00) в рамках всенощного бдения. Исключение составляет только Пасха, когда праздничная заутреня начинается строго в полночь.

Глава 11

После сытной еды старик Макар, которого все в деревне величали Борода, повёл нас в баню. Банька была небольшая, но крепкая и аккуратная. Было видно, что старик за ней следил. Никакой гнили и неприятного запаха в ней не наблюдалось.

Мы мылись по очереди — сначала, пока банька не раскочегарилась и не набрала настоящего жара - раненые, а уже потом все остальные. Вода смывала грязь, пот, кровь — всё то, что накопилось за дни отступления и блуждания по белорусским лесам.

После бани жители угощали нас чаем с пирогами, блинами, булками, медом и вареньем — несли всё, у кого что было. Нашу грязную одежду за это время успели постирать, заштопать и развешать сушиться – к утру будет готово. А пока же мы дули чаи, сидя в чистом исподнем, которое нам тоже собрали по домам всем миром.

У раненого Костюка старушки сменили повязку на чистую, добавили каких-то своих мазей, но парень всё так же не приходил в себя. Посовещавшись со стариками, мы пришли к единственно возможному варианту – оставить нашего бойца на попечении деревенских. По трясине мы с носилками не пройдем, а длительную дорогу в обход Костюк может не перенести.

А потом нас уложили спать, разобрав на постой по разным домам. Мне досталась широкая удобная лавка в избе деда Макара, накрытая матрасом, набитым свежей душистой соломой, на котором я с удовольствием растянулся и мгновенно провалился в сон.

Мне казалось, что я только-только сомкнул глаза, а вот уже кто-то трясёт меня за плечо.

— Коля, подъём! — раздался голос старшины.

Я открыл глаза — в избе было серо, рассвет только начинался.

— Который час? — спросил я, усаживаясь на лавке и протирая глаза.

— Шесть утра, — ответил Матвеич. — Старик говорит, если хотим к полудню выйти – пора перекусить и выдвигаться.

Я поднялся, размял затёкшие ноги, зевая и потягиваясь. После ночи на твёрдой лавке спина гудела, но зато силы вернулись — горячая еда и баня сделали своё дело. Мы вышли во двор, где под навесом был накрыт шикарный завтрак – всё, что мы не доели вчера и ещё приготовленное сердобольными старушками с утра.

— Ну что, ребятки, хорошо подкрепились? — спросил старик, когда мы вылезли из-за стола и начали собираться в путь, натягивая чистые и высохшие вещи.

— От души, дед Макар! — кивнул старшина. — Спасибо вам всем, родные! – произнёс он, поклонившись всем жителям деревеньки, собравшимся нас проводить. - Век вашей доброты не забудем!

— Ну-ну, не за что, — махнул рукой старик. — Вы за нас, сынки, кровь проливаете, а мы вас покормить досыта шо ли не смогём? Это ж какой стыд-то будет! Правда, бабоньки?

Старухи враз загомонили, соглашаясь с высказыванием старого Бородача.

— В общем, слухайте сюды, хлопцы, как по гати идтить надобно… Сам бы с вами пошёл, да ноги ужо не те… Гати старые, давно прогнили ужо. За раз только одного человека выдержат. Поэтому ступайте по ним осторожно, друг за дружкою, но никак не вместе. Перед тем, как в гать полезете – про слеги[1] не забудьте. С ними сподручнее будет…

Потратив еще некоторое время для выяснения подробностей пути до самой гати, мы, наконец-то, были готовы выступить. Но перед тем, как отправиться в дорогу, мы со старшиной зашли в избу, где лежал Костюк - попрощаться. Скорее всего, мы с ним больше никогда не встретимся.

Парень так и не пришёл в себя за ночь. Дышал ровно, но был бледен, как полотно. Старуха – жена Бороды - сидела рядом.

— Вы уж не горюйте, соколики, — сказала она тихо. — Мы за ним всем миром посмотрим. Выходим, не сумлевайтесь! Господь милостив — встанет на ноги ваш товарищ.

Старшина подошёл к кровати, внимательно смотря на своего подчинённого.

— Держись, боец! Чтобы поправился у меня! — тихо сказал он, после чего резко повернулся и вышел из избы.

Во дворе нас уже ждали остальные члены нашего уменьшившегося отряда, в числе которых находились и затесавшиеся диверсанты.

— Ну, что, братцы, — произнёс старшина, обводя взглядом бойцов, — пора выходить к своим!

Деревня провожала нас всем миром - на улицу высыпали все, кто мог держаться на ногах — в основном старые бабки в чёрных платках, да двое совсем уж древних стариков, кроме еще довольно-таки бодрого деда Макара. Стояли молча, только старухи тихо всхлипывали, утирая слёзы уголками платков, да мелко-мелко крестя нас дрожащими руками.

— Храни вас Господь! – шептали они.

Я просто не знал, что им сказать - горло сдавило так, что слова застряли где-то в груди. Дед Макар стоял чуть поодаль, опираясь на клюку. Старик молча и с гордостью смотрел на нас, но скрыть боль он не мог.

— Отец… — тихо сказал я, подходя к нему. — Спасибо… всем вам спасибо…

Старик криво усмехнулся, дёрнув плечом:

— Что ты, соколик – вам всем спасибо, что противу супостата насмерть стоите! Ступайте, сынки, ступайте… Долгие проводы – лишние слёзы…

Весь наш маленький отряд поклонился старикам — низко, в пояс, как родным. И эти твари, что затесались в наши ряды – тоже. И ведь ни один мускул на их лицах не дрогнул. Не знал бы точно, что они враги – ни в жизнь бы не поверил – так умело маскируются гады.

Когда мы выходили из деревни, я оглянулся. Всё Самолюбово стояло на околице деревни — маленькие тёмные фигурки на фоне розовеющего неба. Старухи крестили нас вслед и махали руками.

— Провожают, как родных, — тихо сказал Савелий, идущий рядом. Его пудовые кулаки сжимались и разжимались, и я