не представляете всю процедуру следственных действий и уголовного расследования. Есть заявление от вас и супруги, и я не имею права, не отреагировать на него.

– А если я откажусь от своих притязаний, напишу отказ?

– Хорошо, вы напишете, а Татьяна Тарасовна как?

– Вот же. С ней не все так просто. Но я как-нибудь улажу и этот вопрос. Мне главное увезти Глафиру в деревню и спрятать ее там. Вы должны мне помочь. Я дам вам приличные деньги.

– Во-первых, Александр Петрович, при всем уважении к вам, вы нарушаете закон, предлагая мне, государственному лицу, взятку.

Горелов покраснел:

– Простите, я же сразу сказал, что этот разговор останется между нами. Дело чести. Я откровенен с вами, и вы, как человек благородный, мужчина, должны меня понимать: я безумно люблю эту женщину, но между нами стоит моя супруга.

– Заметьте, законная супруга! – Студнев отодвинул стул, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету. – И потом вы забываете о том, что факт кражи остается без изменений. Ну, хорошо, я договорюсь с вами, а разве вы можете дать мне гарантии, что ваша супруга не уличит меня позднее в должностном преступлении? Насколько я знаю, у нее полно связей в высшем свете. Вы даете отчет в том, насколько это будет для меня большим риском? Я рискую карьерой и своим честным именем.

– Назовите, пожалуйста, сумму, ради которой вы готовы были бы рискнуть, – настаивал обескураженный Александр Петрович. – Может, вы поспособствуете ее тайному побегу? И тогда Татьяна Тарасовна ничего не узнает. У нее не будет оснований, обвинять хоть в чем-то вас.

– Хорошо, сударь. Я подумаю до завтрашнего вечера и дам вам знать. В противном случае, я все-таки готов провести в вашем доме дознание и опросить всех свидетелей. Может, вы сами кого-то подозреваете?

– Я грешен, Иван Иванович. Но более всего мне бы хотелось, чтобы в этой краже была повинна сама Татьяна Тарасовна.

– Ах, шельмец! – следователь рассмеялся. – Ну, хорошо. Я обещаю, подумать. До свидания, Александр Петрович.

* * *

До «свадьбы» Глафиры с коблой Манькой оставалось два дня. Манька охаживала свою невесту, неуклюже ласкалась и одаривала ее местными дешевыми побрякушками – чьим-то снятым или краденым перстнем из серебра, на внутренней стороне которого шла сакраментальная надпись: «люби меня, как я тебя», янтарными бусами и атласными ленточками. Она даже угощала ее, переданными с неволи конфетками, леденцами Ландрин.

Глаша смотрела на сальные пряди волос, обрамляющие вечно лоснящееся от жира и пота лицо будущего «мужа», и раздумывала о том, как ловчее, расстаться с жизнью. Чтобы зарезаться, нужен был нож. Но единственный в камере нож, а вернее самодельная заточка, хранилась у Маньки под подушкой.

«Может, разбежаться и удариться головой об стену? – думала Глаша. – А если я не смогу убиться насмерть? Может, повеситься?»

Соседка по кровати, худосочная Милка, зарубившая своего мужа, бывшего при жизни горьким пьяницей и драчуном, будто угадав ее мысли, прошептала:

– Ты девка, лучше смирись. Тех, кто Маньке перечил, давно в мертвецкую унесли. Только она перед этим их изнасилилила дюже страшно, – Милка перешла на шепот: – На кол сажала.

– Какой кол? – в страхе отшатнулась Глафира.

– Есть у нее метла с острым концом. Она сама ее обстругала, – Милка перекрестилась. – Троих уже так порешила. А охране хоть бы что. Они даже дознаваться не стали, отчего те бабоньки померли. Из камеры ни звука. А Манька им в рот тряпья натолкает и того… на кол… Страсти такие! Она же всю жизнь по каторгам и острогам пробавляется. Человек тридцать загубила. Так что, лучше смирись. Глядишь, живой выйдешь. Авось, когда-нибудь.

Глаше казалось, что она поседеет за эти несколько дней.

* * *

Поздним вечером того же дня, возле здания полицейской управы, когда Иван Иванович Студнев возвращался пешком домой, закрываясь воротником от метели, его путь преградила высокая женщина, одетая опрятно, но без особого лоска. Так ходили горожанки мещанского сословия. Женщина буквально бросилась под ноги Ивану Ивановичу, умоляя выслушать ее.

– Встаньте, сударыня! Зачем на колени? Что вы себе позволяете?

– Я умоляю вас, выслушайте меня, пожалуйста, – сбивчиво просила незнакомка. – Это дело о жизни и смерти. И только вы, Иван Иванович, сможете мне помочь. Поверьте, я щедро вас отблагодарю. У меня есть деньги, – и в доказательство женщина достала из-за пазухи перевязанную лентами, внушительную пачку кредитных билетов. – Здесь две тысячи, – скороговоркой проговорила она.

– И что вам угодно? – уже мягче произнес Студнев.

– Пойдемте в чайную, здесь недалеко. Я хочу с вами поговорить. Мне очень нужно.

– Ну, хорошо-с. Пойдемте.

Они свернули за угол и оказались у входа в подвальное помещение, которое держал купец Ибрагимов. Чайная была обустроена на восточный манер. Здесь подавали несколько сортов чая и татарские сладости. Незнакомка выбрала столик в углу, Иван Иванович сел подле нее. К ним подбежал лысый приказчик:

– Что угодно господам?

– Принеси-ка нам, голубчик, для начала чайку. И баранок маковых.

– Есть пахлава, курабье, халва пяти сортов, – затараторил приказчик с татарским говором.

– Нет, просто баранок.

Худощавая женщина сняла с головы козью шаль. Иван Иванович узнал ее. Это женщина проживала в одной комнате вместе с арестованной Рыловой.

– Я вас узнал. Ваша фамилия, кажется, Плотникова?

– Да, меня зовут Татьяна Плотникова, – женщина опустила рыжеволосую голову и шмыгнула носом. – Я ближайшая подруга Глафиры Сергеевны Рыловой. Да, что там, я ей почти родственница.

– Ну, да. И что с того? Слушаю вас внимательно.

– Иван Иванович, я караулю вас уже два дня. Мне говорили о вас, что вы очень хороший следователь и человек вы хороший, – Татьяна заискивающе смотрела на Студнева.

– Ну, положим, что так-с. А в чем, собственно, дело?

– Дело в том, что Глаша, – Татьяна запнулась. – Глафира Сергеевна Рылова не воровала. Она даже с мостовой алтына не поднимет. Она вообще не способна украсть.

– Охотно верю, что всю свою жизнь Глафира Сергеевна не посягала на чужое. Но, времена-то меняются. Захотелось купить что-то красивое. Она дама видная – к нарядам вкусы имеющая. Дай, думает, возьму. У хозяев-то добра много. Авось не заметят. А? – въедливо спросил Иван Иванович.

– Да, нет же! Я вам говорю, что она не способна на такой грех. Вы вообще понимаете, она – ангел небесный.

– Ну-ну! Мне этих ваших высокопарностей не надо. Я такого не люблю. Даже стихов по этой причине не читаю. Ангелы, херувимы… А меж тем, все улики и свидетельские показания – против вашей подруги. Под ее матрасом нашли булавку с жемчужиной – из той шкатулки. И потом она съехала тут же. Слишком быстро. А? Ведь явно