дождался расслабления и расширил разрез. Из глубины пошла моча с кровью. Зонд освободился.

— Убирайте его. Проводник держите.

Лебедев извлёк металл и принял расширитель. Я ввёл палец в рану. Камень обнаружился сразу: твёрдый, шероховатый, крупнее, чем обещал звук зонда. Он лежал поперёк и плохо подходил к выходу.

— Камень большой. Дайте широкие щипцы.

Лебедев вложил рукояти мне в ладонь.

— Если раскрошится, придётся собирать осколки.

— Потому сжимать буду ровно.

Щипцы прошли по проводнику. С первого раза я поймал край и потерял его. Металл щёлкнул впустую. Берестов снова застонал.

— Пульс учащается, — сказал Фишер. — Дать ещё эфир?

— Дыхание сначала назовите.

Марья считала движения груди.

— Шестнадцать. Стало тише.

— Маску оставьте на расстоянии. Пары подавайте с воздухом.

Я изменил угол. Камень царапнул щипцы и повернулся. На втором захвате он лёг между губками. Я сжал рукояти до сопротивления и потянул.

Камень дошёл до шейки пузыря и застрял. Рывок мог разорвать ткани, слабое усилие выпустило бы добычу обратно.

— Разрез придётся расширить, — сказал Лебедев.

— Вижу. Держите щипцы вместо меня.

Он принял рукояти, сохраняя натяжение. Я взял нож. Отражённый свет дрогнул: один из слуг возле зеркала переступил с ноги на ногу.

— Замрите у стены, — бросил я. — Ещё раз сдвинете зеркало, выйдете из комнаты.

Свет остановился. Я осторожно увеличил внутренний край раны. Кровь закрыла глубину, Лебедев промокнул её губкой.

— Теперь тянем вдоль оси. Медленно.

Я снова взял щипцы. Камень подался на толщину пальца. В этот момент хрип у головы оборвался.

— Грудь не движется.

Я отпустил щипцы. Лебедев перехватил их, удерживая камень на месте.

— Фишер, маску прочь. Окно распахнуть полностью.

У головы Берестова уже суетился аптекарь. Лицо больного посерело, рот был приоткрыт. Пульс под пальцами ещё бился, частый и слабый. Воздух не проходил.

Я разогнул шею и поднял подбородок. Вдоха не последовало. Нижняя челюсть была тяжёлой, язык ушёл назад и закрыл глотку.

— Ложку с тканью.

Марья подала обёрнутую полотном ручку. Я разжал зубы, открыл рот и завёл пальцы глубже. Скользкий язык удалось подцепить через край полотна и вытянуть вперёд. Берестов всхрапнул. Грудь поднялась, затем медленно опала.

— Держите язык, — приказал я Фишеру. — Всё время вперёд. Голову набок. Если отпустите, он снова задохнётся.

Аптекарь ухватил ткань обеими руками. Второй вдох оказался глубже. Потом пришёл третий.

— Пульс становится сильнее, — сказал я. — Марья, считайте.

— Восемь вдохов... девять... теперь десять в минуту.

Лебедев продолжал стоять у раны, сжимая рукояти щипцов.

— Камень держу. Кровь идёт умеренно. Что делаем?

Я посмотрел на лицо Берестова. Цвет медленно возвращался. Дыхание оставалось редким, зато каждый вдох пропускал воздух. На боль пациент пока не реагировал.

— Эфир больше не даём. Продолжаем, пока сон сохраняется. Если дыхание опять ослабеет, бросаем всё и занимаемся им.

— Согласен. Возвращайтесь к столу.

Я промыл руки в спирте и горячей воде, снова взял щипцы. Любая секунда могла вернуть больного в сознание или снова отнять дыхание.

— Тянем вместе, — сказал я. — Вы поддерживаете края, я веду камень.

Лебедев ввёл расширитель. Я потянул вдоль созданного пути. Камень прошёл ещё немного, остановился и наконец выскользнул с влажным тяжёлым звуком.

Щипцы качнулись в руке.

На их губках сидел серо-жёлтый овальный камень размером с небольшое голубиное яйцо. Поверхность покрывали острые бугры.

— Господи, и с таким внутри человек ходил? — выдохнул Фишер, продолжая держать язык больного.

— Семь лет, — ответил Лебедев. — Камень в воду.

Я положил добычу в таз и вернул палец в рану. Крупных обломков не чувствовалось. Небольшой сгусток вышел вместе с мочой. Мы осторожно промыли канал тёплой кипячёной водой.

Берестов дёрнул ногой.

— Он просыпается. Дыхание четырнадцать, — сказала Марья.

— Хорошо. Фишер, язык держите до уверенного глотка. Лебедев, осмотрите внутренний край.

Доктор проверил рану и покачал головой.

— Один сосуд кровит.

Я увидел пульсирующую точку. Зажим лёг на неё, под ним затянулась лигатура. Кровь замедлилась. Рану оставили открытой для оттока, уложили чистую полосу ткани и повязку.

— Снимаем ремни. Ноги опускаем вместе.

Слуги исполнили команду. Фишер наконец отпустил язык: Берестов сглотнул и закашлялся. Я повернул его голову набок. Кашель оказался слабым, но самостоятельным.

Мы перенесли пациента на заранее согретую постель. Возле него остались Марья и Фишер. Я сел у края кровати и считал пульс, пока дрожь в собственных пальцах не утихла.

От первого разреза до повязки прошло меньше четверти часа. Для старого камнесечения это считалось долгой работой. С эфиром время уже измерялось иначе.

Берестов открыл глаза через несколько минут.