образец отличался от десятого сильнее, чем хотелось. Понятно, что кустарное производство не может дать одинакового качества, но внутренний перфекционист кричал от ужаса. Да, каждое работала, но разница была невооружённым взглядом и не увидел бы её лишь слепой в абсолютно тёмной комнате.

В армии это быстро станет проблемой. Одну петлю канонир повернёт дважды, другую придётся затягивать четыре раза. Первый солдат испугается боли и ослабит полотно слишком рано. Второй решит проявить стойкость, продержит перетянутую руку полдня и потеряет её уже после спасения от кровотечения. Нужна была одинаковость, ставшую основой для дальнейших инструкций.

Я разложил рядом десять узких дощечек. На каждой выжег круг, разделённый на четыре части. Человек, наложивший турникет, должен был повернуть метку к положению тогдашней часовой стрелки. Замена точной записи получалась грубой, зато подходила даже тому, кто писал только собственное имя.

За стеной кашлянул Берестов. Кашель был слабым, осмысленным и сопровождался ругательством в адрес Марьи, которая снова принесла ему воду вместо чая. Значит, ночь он пережил.

Я накрыл турникеты полотном и пошёл к нему. Температура оставалась нормальной. Кожа сохраняла обычный цвет, пульс оказался чуть чаще вчерашнего. Повязка промокла, однако свежей крови почти не было. Берестов перенёс осмотр молча, после чего потребовал вернуть камень.

— Он лежит в кабинете Лебедева.

— Значит, Андрей Павлович присвоил моё имущество.

— Вы заплатили за извлечение. О праве собственности в договоре ничего не было.

Берестов слабо усмехнулся и тут же поморщился. Боль вернулась вместе с ясной головой, хотя по сравнению с семью годами приступов казалась ему терпимой. Я позволил дать малую порцию лауданума и велел Марье продолжать считать пульс. После вчерашнего эфира любое желание усыпить больного сильнее прежнего требовало отдельной борьбы с самим собой.

С улицы донёсся стук колёс. Карета остановилась возле дома. Следом послышался голос слуги, затем тяжёлый удар о ступеньку и раздражённое замечание человека, который плохо управлялся с костылём.

Я вышел в переднюю как раз вовремя, чтобы увидеть Орлова. Он стоял у двери, опираясь на моё изделие, и стряхивал с плеч снег. Повреждённую ногу держал чуть впереди. Рядом топтался молодой артиллерийский офицер с большой холщовой сумкой. Лицо Орлова выглядело бледнее, чем при нашей последней встрече, зато взгляд оставался весёлым.

— Я пришёл за заказом, — объявил он. — Ваш слуга хотел усадить меня в передней и побежать за доктором.

— Разумный человек. Вам следовало послушаться, граф.

Слово вышло легко и замерло между нами. Орлов перестал отряхивать рукав. Его спутник поднял голову. Даже слуга возле двери посмотрел на меня с любопытством.

В шестидесятом году графом Григорий Григорьевич ещё не был. Титул появится после переворота, вместе с деньгами, землями и близостью к новой государыне. Я успел посадить в его голову мысль о Екатерине, теперь собственным языком добавил к ней доказательство, которого просить никто не собирался.

— Кем вы меня назвали? — спросил Орлов.

Отступать следовало спокойно.

— Графом. В Праге любой человек, прибывший в хорошей карете, со слугой и офицером у плеча, требует обращения выше настоящего чина. Ошибка въелась в язык.

— Вчера я напоминал вам пражского знакомого. Сегодня получил титул. Ваши ошибки щедры, Борис Петрович.

— Могу исправить обращение на «упрямый пациент». Оно точнее.

Орлов оглянулся на ступени, которые только что преодолел.

— Если бы русские офицеры лежали в постели с каждой такой царапиной, Россия не увидела бы ни одной победы.

— Если бы офицеры исполняли приказ лекаря, победы обходились бы дешевле.

Он постучал костылём по полу. Наконечник выдержал. Спор о титуле остался снаружи разговора, но никуда не исчез. Орлов умел откладывать вопросы до удобного часа.

Я велел вести его в кабинет и позвал Лебедева. Рану всё равно следовало осмотреть. Орлов возразил, что приехал за турникетами, а свою ногу привёз лишь потому, что оставить её дома было неудобно. Возражение закончилось на первой ступени: доктор появился сверху и распорядился снять с гостя сапог.

До кабинета мы дошли медленно. Проходя мимо комнаты Берестова, Орлов услышал стон и остановился. Дверь оставили приоткрытой ради воздуха. На постели лежал вчерашний пациент, рядом Марья меняла кувшин с водой. На столике блестело блюдце с серо-жёлтым камнем.

— У вас уже другой раненый? — спросил Орлов.

— Чиновник из Камер-коллегии, — ответил Лебедев. — Вчера извлекли камень из мочевого пузыря.

— Операция прошла успешно?

— Пока жив, жара нет, кровь убывает. Не назвал бы операцию, но по моей методике выживаемость определённо будет выше стандартной.

Орлов посмотрел на камень. Потом его внимание перешло к проволочной маске, которую Марья по моей просьбе оставила на верхней полке. Полотно с неё сняли, однако форма выдавала назначение плохо.

Я положил ладонь Орлову на плечо и направил дальше.

— Пациенту нужен покой. Турникеты в мастерской.

— Сначала ваша нога, — напомнил Лебедев. — Потом турникеты. Вчера этот господин лежал на столе тихо, словно спал. Борис Петрович усыпил его новым препаратом и вырезал камень без единого крика.

Желание заткнуть приютившего меня доктора стало почти физическим. Перед ним стоял гвардейский офицер, связанный с артиллерией и двором. Лебедев выбрал именно этот момент, чтобы объявить об опыте, который едва не закончился смертью больного.

— Андрей Павлович любит успехи раньше времени, — сказал я. — Мы применили известное аптекарям летучее масло. Результат требует проверки.