не забыть до конца своих дней! Том лежал на полу маленькой мрачной камеры и изо всех сил пытался заговорить. Но как он ни старался, губы его не разжимались, и он плакал от бессилия.

Чтобы успокоить Тома, я задавал пустяковые вопросы, надеясь отвлечь его. Но не знаю, слушал ли он меня.

Вдруг дверь отворилась, вошел священник и тихо сказал:

— Время истекло… Конечно, вам следовало бы уйти. Но, учитывая, что вы пастор, можете остаться при нем.

Я не понял, что имел в виду стоявший в дверном проеме священник. Он был взволнован еще больше, чем когда пришел за мной в камеру. Догадавшись, что я его не понимаю, священник показал на дверь и произнес приглушенно:

— Они уже идут.

Я встал и недоуменно спросил: кто идет? Но когда увидел, что пастор не в силах ответить, весь похолодел. Я подошел к нему так близко, что он отпрянул, и мы оба, наклонив головы, остановились в дверях.

— Кто? — повторил я в смертельном испуге. — Кто идет?

— Вы хорошо знаете, что я имею в виду, — ответил он, отступая в коридор.

И тут я увидел их. В конце длинного полутемного коридора появились шесть человек. Впереди шел надзиратель, за ним двое с носилками, потом полицейский в форме, начальник тюрьмы с папкой в руках и рядом с ним еще какой-то господин.

Как потом оказалось, это был тюремный доктор. Застыв от ужаса, я смотрел, как они приближались.

— Что это значит? — закричал я.

— Будьте мужественны, — произнес священник, отводя взгляд в сторону.

— Но мы ждем решения об освобождения Тома! Родители ищут свидетелей, которые видели, как все произошло. Том не виноват. То был другой!

— Боюсь, что ваши надежды напрасны.

— Том не делал этого! — кричал я. — Виновен совсем другой. Я сам все видел! И вокруг люди — тоже. Но толпа уже смешалась, когда подъехала полиция…

Я бросился к начальнику тюрьмы.

— Не делайте этого! — умолял я его. — Произошла ошибка, мой брат не виновен.

Полицейский схватил меня за руку, оглянулся по сторонам и зло спросил:

— А этот что тут делает? Как он попал сюда? — обратился полицейский к остальным. — Эй, ты! — крикнул он надзирателю.

Но тюремный священник вышел вперед и волнуясь сказал:

— Это брат приговоренного. Он пастор. Ему разрешили в последние минуты быть с братом.

— Том не нападал на девушку! — крикнул я начальнику тюрьмы. — Он бросился на ее обидчика. Хотел задержать его, чтобы отдать в руки правосудия. Началась драка, они упали, тут подбежали другие, и уже ничего нельзя было разобрать.

— Прочь с дороги! — ответил начальник тюрьмы.

— Пожалуйста, не делайте этого! Подождите немного! Родители ищут свидетелей, которые подтвердят, что напал не Том, а другой парень, в лиловой рубашке.

— Боюсь, что показания этих свидетелей не будут приняты во внимание, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Всегда можно найти сострадательных, не очень благоразумных людей, готовых из кожи вылезти вон, чтобы дать показания в пользу приговоренного к повешению.

— Нет, я имею в виду настоящих свидетелей!

— Они всегда себя так называют.

— Это будут люда, которые действительно видели, что произошло! Кто стоял рядам! Как я! Полиция разогнала толпу, и теперь свидетелей найти трудно. Я просил полицию сразу же…

— И вы еще смеете что-то просить у полиции! — со злостью крикнул начальник. — Черным ничего не стоит оговорить полицейских, лишь бы спасти соплеменника.

— Нет, мы ищем белых свидетелей. Ведь вокруг спортплощадки стояли белые. И они видели, что это был не Том, а парень намного моложе его, в лиловой рубашке!

— К моему глубокому сожалению, в нашей стране до сих пор есть белые, готовые выразить свое сочувствие кому угодно. Вы зря рассчитываете на помилование для этого красного отродья.

— Помилование? — спросил я ошеломленно. — Нет, я не прошу помилования. Я надеюсь только на справедливое разбирательство. Люди окажут, что они видели.

Начальник резко оборвал меня:

— Имеются документы следствия, в том числе показания пяти сотрудников полиции, честность которых не вызывает сомнения. Они засвидетельствовали, что полураздетая белая девушка кричала и вырывалась из рук этого человека. — И он показал на камеру Тома. — Нет, не прерывайте меня. Пять, не два и не три, пять полицейских дают одинаковые показания. Вы можете говорить что угодно, утверждать, что какие-то мифические свидетели видели совсем иное. Но как для меня, так и для судьи показания пяти честных полицейских значат куда больше, чем показания заинтересованного лица, к тому же африканца.

— Честность сотрудников полиции никто не ставит под сомнение, но они опоздали и не видели, как было дело!

— Уйдите с дороги!

— Пастор Тревор начал поиски настоящих свидетелей, но его посадили под домашний арест.

— Что вы болтаете? — прохрипел начальник, побагровев от злости. — Прочь с дороги! Ваши претензии неуместны. Вы сами арестованы, и только по доброте своей я разрешил вам прийти к брату.

Он оттолкнул меня и прошел мимо вместе с доктором. Двое тюремщиков, опустив носилки на пол возле камеры Тома, вошли в камеру. За ними следовал полицейский. Надзиратель остался со мной в коридоре. Немного погодя тюремщики выволокли Тома. Один держал его за плечи, другой за ноги. Том вырывался, его ноги и руки конвульсивно дергались, он дико озирался по сторонам.

Но его силой уложили на носилки, надзиратель уперся ему рукой в грудь, а двое тюремщиков принялись привязывать к носилкам. Одним ремнем стянули грудь, вторым — ноги. Том был так беспомощен, что им удалось это сделать почти без труда.

«Боже, чем мне помочь брату? Что сказать ему?» Меня терзала мысль, что я останусь жить, а он сейчас погибнет. Если ему сказать: «Ты должен быть спокоен», — это прозвучит так, будто я заодно с палачами. Словно я, как и они, хочу, чтобы он тихо и покорно принял смерть.

— О Том… Том…

Я упал на колени, в отчаянии схватил его за руки. Меня заставили встать. Потом они подхватили носилки, а я пошел рядом, держа Тома за руку, и говорил, говорил, громко и страстно.

— Мы никогда не забудем, что ты сделал. Ты пошел в Парктаун, потому что ты честный человек и верный друг, потому что ты не терпишь предательства. Ты увидел провокатора и вцепился ему в горло. Ты сделал то, что тебе подсказали сердце и совесть человека, с детских лет познавшего муки одиночества, которых мы не понимали. Я все скажу им, Том. Всем, кого увижу, расскажу о тебе и о том, что ты сделал.

И вот я уже не говорил, а пел:

— Ты с нами. Мы всегда будем любить тебя и почитать. Ты старший сын в семье,