Я не смотрел на них. Когда тюремщики стали развязывать ремни, я припал к Тому. Мне сказали, чтобы я убирался.

Но я поднял его разбитую голову и прижался к ней лицом. На какое-то мгновение мне показалось, что мы остались одни.

— Прощай, Том, — шептал я сдавленным голосом. — Прощай, мой старший брат! Да благословит тебя бог!

Меня силой оторвали от Тома. Тюремщики стащили его с носилок и поволокли к люку. Бледный человек разрезал бинты на шее Тома и надел ему на голову черный колпак. Потом они подняли его на ноги. Тело брата было таким безжизненным, что я подумал, уж не мертв ли он. Но когда они поставили его прямо под петлей, поддерживая с боков, Том внезапно задрожал. Руки судорожно пытались за что-нибудь схватиться. Он уцепился за тюремщиков и закричал:

— Помогите!..

Когда высокий бледный человек стал накидывать ему на шею петлю, Том дернулся, пытаясь отвести голову в черном колпаке как можно дальше. Он старался подняться на носках, но из-за сломанной ноги бессильно оседал.

Наконец палач нажал на рычаг, тюремщики отпрянули в сторону, и люк под ногами Тома провалился. Он рухнул вниз почти по бедра и повис, потом несколько раз судорожно дернулся и затих.

Я закрыл глаза и молился. Молился, собрав все силы. За Тома. За маму и папу. Молился, чтобы ненависть не захлестнула меня.

Пока я жив, я никогда не забуду эту картину: изуродованное, парализованное тело Тома, качающееся над открытым люком. Черный колпак на голове делал его похожим на лесного разбойника. Он казался страшным, неведомым существом, почти привидением.

Свидетели казни стояли не шелохнувшись. Наверное, выжидали положенное время, чтобы удостовериться, что осужденный мертв.

Потом тюремщики подхватили тело под мышки и вытащили его из люка. Высокий бледный человек снял петлю и черный колпак. Тюремщики положили труп на большой каменный стол в углу помещения. И только тут я заметил, что там уже лежали два трупа. Подошел доктор, приложил ухо к груди Тома, пощупал пульс, записал что-го в папку, которую держал в руках, и ушел.

Том остался лежать на столе с запрокинутой головой, подбородком вверх. Я видел его курчавые черные волосы, темно-серый костюм, обычно так хорошо отглаженный, а сейчас измятый и грязный.

— Если желаете, можете закрыть ему глаза, — услышал я тихий шепот.

Оглянувшись, я увидел рядом с собой тюремного пастора. Я подошел к столу, закрыл Тому глаза и опустит задранную вверх голову. Неподвижное тело сразу приобрело величавость, вызывая скорбь и желание поклониться. Каким торжественным, спокойным он казался! Лицо на выражало ни страха, ни боли. На нем не осталось следов пережитых мучений. Смерть сделала Тома таким, каким он был всегда — собранным и благородным. Это было удивительно. Они не смогли его победить. Насилие не сломило его. Почтительно, с глубоким волнением смотрел я на брата, лежавшего на каменном столе, и ощущал его величие.

Все происшедшее словно не имело значения. Не надо было думать о случившемся. Ничего этого не было…

— Вам пора уходить, — сказал священник.

Я повернулся и увидел, что все остальные уже ушли, только надзиратель ждал нас у двери. Выходя из подвала, я поблагодарил пастора за то, что он дал мне возможность присутствовать при кончине брата. Он не ответил. Но в конце коридора остановился и взволнованно проговорил:

— Я хотел, чтобы они подождали. Это не означает, что я поверил в ваш рассказ о парне в лиловой рубашке. Однако не следовало торопиться, надо было прежде произвести расследование. Но газеты раструбили, что в Парктауне, на площади у торгового центра, черный пытался изнасиловать белую девушку. Это вызвало волнения по всей стране. В шести местах белая молодежь линчевала черных: в Стелленбосе белые устроили демонстрацию, требуя немедленной казни преступника. И все же это не причина, чтобы казнить человека без расследования. Я так и сказал, но меня не захотели слушать. А впрочем, вы сами напрашиваетесь на это. Ваши руководители вселяют в вас несбыточные надежды.

Он умолк, как мне показалось, не договорив чего-то, повернулся и ушел.

Надзиратель отвел меня обратно в камеру. Сидя на корточках и опираясь друг о друга спинами, заключенные спали, все, кроме Као.

— Зачем тебя вызывали? — спросил он шепотом с надеждой в голосе. — Тебя так долго не было.

Как странно казалось вновь очутиться здесь, среди своих товарищей.

Баскетбольный матч на площади, веселая подготовка к нему, поездка в автобусе, возбужденное перешептывание, когда мы сидели на полу автобуса между скамеек, даже появление полиции и арест — все представлялось мне видением из далекого прошлого, когда мы надеялись и верили друг в друга, когда у нас были заботы и желания, когда мы были счастливы.

— Том умер, — сказал я.

— Что? — воскликнул, задыхаясь, Као. — Умер в камере?

И тут он взорвался:

— Это они убили его! Полицейские до смерти забили его сапогами.

Когда я рассказал ему, как все было, он некоторое время молчал, дрожа всем телом. Потом взял меня за руку и крепко сжал ее. Мы долго сидели так в темной камере с серым пятном окна под потолком.

— О боже… — простонал он. — Как могут они так поступать? Почему они не подождали? Я уверен, что мама Пондо найдет свидетелей.

ГЛАВА V

На следующий день мама не пришла. Не пришла она и через день, и через два. Когда минула неделя, Као сказал растерянно:

— Я ничего не понимаю.

— Если мама Пондо не нашла свидетелей, — ответил ему один из ребят, — то только потому, что ей запретили это сделать. А может быть, свидетели есть, но ее сюда не пускают.

Као посмотрел на меня и нерешительно спросил:

— Как ты думаешь, она узнает о Томе?

— Конечно, — ответил кто-то. — Уж они не упустили случая расписать об этом в газетах. Черное чудовище повешено. Небось на всех углах орали.

Черное чудовище… Потрясенный, я думал о том, что мне говорил тюремный пастор: о ненависти, страхе и ярости белых. Я мог представить, как они по вечерам тщательно запирают двери и закрывают ставни на окнах, запрещают женщинам и девушкам одним выходить на улицу даже днем.

Я спрашивал себя, упоминалось ли в газетах имя Тома, Томаса Тугелы… Папа с мамой, конечно, сразу же заметят это имя.

В камере все были убеждены, что парень в лиловой рубашке провокатор, которому заплатили за то, чтобы он скомпрометировал наше мирное движение. Если это действительно так, то наши недруги добились желаемых результатов. Нас всех не оставляла мысль о том, какое же точно задание получил этот парень.

Однажды