командировками… Ты как робот стал. «Работа», «аврал», «нет времени».

Мне стало больно. Физически больно где-то в груди. Я любил её. Честно. И именно поэтому я не мог позволить ей приехать. Она будет отвлекать. Я буду думать не о показаниях датчиков, а о том, почему она грустит в гостинице. Или, не дай Бог, она решит зайти ко мне на работу, начнет звонить…

Любая эмоция сейчас — это помеха. Уязвимость.

— Прости, — сказал я твердо. — Не приезжай. Не в этот раз. Давай на Новый год? Я постараюсь вырваться в Москву. Или ты приедешь, когда все уляжется.

— «Когда все уляжется»… — горько усмехнулась она. — Ладно, Ланцев. Отмечай свой праздник. Не буду мешать вашему мужскому братству. Пейте, гуляйте.

— Лен…

— Всё, пока. Связь дорогая. Созвонимся перед тридцать первым. Если вспомнишь.

Гудки. Короткие, частые, злые.

Я медленно положил трубку на рычаг. В комнате стало очень тихо и очень пусто.

Лена была права. Я соврал ей.

В этот день решится многое, а я сказал ей, что буду пить водку с мужиками. Пусть, так лучше…

Двадцатое декабря 1982 года. 07:45 по московскому времени.

Блочный щит управления реактором БН-800, или, как его называли на станции, БЩУ, не имел ничего общего с тем, как рисуют центры управления в шпионских фильмах.

Здесь не было гигантских экранов на всю стену, не было зловещего красного освещения и, самое главное, здесь не было той самой пресловутой «красной кнопки», нажатие которой запускает цепную реакцию под драматичную музыку.

БЩУ представлял собой огромный, светлый зал, изогнутый полукругом. Стены были сплошь зашиты панелями бледно-зеленого, успокаивающего цвета, усеянными тысячами тумблеров, переключателей, мнемосхем и стрелочных индикаторов. В этот привычный, аналоговый мир советского атома были грубо, но надежно врезаны черные стойки с экранами — терминалы нашей системы «Симбиоз».

В центре зала, за главным пультом, сидел начальник смены блока — седой, сутулый физик в белоснежном халате. Позади него, сцепив руки за спиной, возвышался директор станции Белозеров.

Мы — кураторы из КГБ — стояли у стеклянной перегородки, стараясь не отсвечивать. Серов, Заварзин и я.

Чуть правее, за своими терминалами, расположилась группа внедрения. Жанна Берг нервно грызла незажженную папиросу. Коган не отрываясь смотрел на бегущие столбцы цифр первичной телеметрии. А в самом центре этой кибернетической секции восседал Валерий Волков. Он единственный из всех выглядел так, словно пришел не на расстрел, а на премьеру в Большой театр. Расслабленная поза, легкая полуулыбка, длинные пальцы уверенно лежат на клавиатуре.

Время 07:55.

Белозеров посмотрел на часы, затем перевел тяжелый взгляд на Серова.

Он кивнул. Санкция Москвы получена. Охрана периметра переведена в режим «Крепость». Никто не войдет и не выйдет.

Директор набрал в грудь воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду.

— Начальнику смены. Приступить к выполнению программы физического пуска.

Его бас прокатился по залу, отразившись от пластиковых панелей.

— Есть приступить к выполнению программы физического пуска, — монотонно, как автомат, отозвался начальник смены. Он повернулся к оператору реакторного отделения: — Начать извлечение стержней системы управления и защиты. Группа один. Шаг — два сантиметра.

— Есть извлечение. Группа один. Пошла.

Никаких сирен. Никаких вспышек. Только сухой щелчок реле где-то в недрах пульта, и тихий шелест самописцев, чьи перья дрогнули и поползли по бумажной ленте.

Там, глубоко под нами, за метрами бетона, свинца и стали, в абсолютной темноте активной зоны, наполненной жидким натрием, начали медленно подниматься поглощающие стержни. Уран и плутоний просыпались. Нейтроны, до этого скованные бором, начали свой смертельный, но дающий жизнь танец, выбивая из ядер новые частицы.

— Нейтронный поток… десять в минус пятой, — доложил оператор, не отрывая взгляда от прибора.

— Идем по графику, — буркнул Белозеров.

Я смотрел на мониторы «Симбиоза». До этого момента система работала в режиме пассивного наблюдения. Она собирала данные, но не вмешивалась.

Волков изящно, почти театрально, нажал клавишу.

— Управление передано. ОГАС в активном контуре.

На экранах терминалов зеленые графики дрогнули. Чужеродный, заокеанский разум, переведенный нами на русский язык, впился своими цифровыми щупальцами в датчики советского реактора.

В эту секунду я почувствовал, как по спине потек холодный пот. Вот оно. Точка невозврата. Если алгоритм, который Волков с таким упоением дорабатывал по ночам, содержит ошибку… Если американская логика не поймет инертности нашего натриевого теплоносителя… Переходной процесс займет секунды. Реактор пойдет в разгон, и мы даже не успеем ударить по кнопке аварийной защиты (АЗ), потому что автоматика заблокирует ручной привод.

— Давление в первом контуре в норме, — голос оператора звучал сухо, но в нем слышалась легкая дрожь. — Температура теплоносителя растет. Сто восемьдесят градусов… Двести…

— Стержни, вторая группа, шаг один сантиметр, — скомандовал начальник смены.

Я впился взглядом в Волкова. Архитектор сидел, откинувшись на спинку кресла. Его руки больше не касались клавиатуры. Машина делала все сама. На центральном дисплее побежали колонки цифр. Модуль прогностики — тот самый, из-за которого мы рисковали всем — включился в работу.

Система анализировала рост температуры и давления, мгновенно высчитывала тепловую инерцию и сама, без участия человека, отдавала команды на насосы главного циркуляционного контура.

— Автоматика корректирует расход натрия, — с удивлением в голосе доложил оператор. — Очень плавно. Никаких скачков.

Белозеров шагнул к пульту, нависая над плечом оператора.

— Вижу. Самописцы идут ровно.

Минуты тянулись как часы. В нашем деле, в оперативном искусстве, как и в ядерной физике, есть одно золотое правило. Самые лучшие операции — это те, про которые не снимают кино. Кино снимают когда стреляют, взрывают, когда счет идет на секунды, а герой, истекая кровью, режет синий провод вместо красного.

Идеальная операция — это скука. Это рутина. Это когда все идет строго по таймингу, противник нейтрализован до того, как понял, что на него напали, а показатели приборов остаются в зеленой зоне.

Мы выходили на минимально контролируемый уровень мощности (МКУ). Реактор начинал жить самостоятельной жизнью, цепная реакция стала самоподдерживающейся.

Графики на мониторах Волкова были настолько ровными, что казались нарисованными под линейку. Никаких пиков. Никаких провалов. Американский код, вживленный в советскую сталь, держал ядерного зверя за горло мертвой, недрогнувшей хваткой. Оптимизация потоков происходила в миллисекунды.

— Вышли на МКУ, — выдохнул начальник смены. — Мощность стабильна. Аномалий не выявлено. Фон в норме.

Белозеров медленно, словно у него болели суставы, распрямил спину. Огляделся по сторонам. Тишина в зале сменилась гулом облегченных вздохов. Техники начали переговариваться, кто-то нервно засмеялся.

Я посмотрел на