доберется, а если и доберется — объект под такой охраной. Я свою часть уговора выполнил до конца.

Громов тяжело сглотнул.

— Когда я увижу жену?

В кухне повисла пауза. Я знал, что этот разговор будет трудным. Серов тоже знал. В КГБ умели прятать людей, но возвращать мертвецов к жизни — это была задача со звездочкой.

Серов достал папиросу, покрутил в пальцах, не прикуривая.

— Александр Николаевич. Я докладывал руководству. Вопрос решался на уровне Председателя.

— И? — Громов сжал кулаки.

— Мы не можем воскресить академика Громова, — жестко, как отрезал, сказал Серов. — Для американцев, для ваших бывших коллег, для соседей по лестничной клетке — вы пропали. Это аксиома. Если ваша вдова завтра внезапно прибежит в ЦК с криками «Саша жив!», послезавтра об этом узнают в Лэнгли. И тогда за вами придут.

Громов опустил голову. Плечи его поникли.

— Значит… всё? Клетка до конца дней?

— Я этого не говорил, — голос Серова смягчился. Подполковник достал из внутреннего кармана кителя плотный конверт из коричневой бумаги без опознавательных знаков. Он положил его на стол перед ученым. — Громов пропал. Но жизнь продолжается.

Громов недоуменно посмотрел на конверт, затем на Серова. Дрожащими пальцами надорвал клапан. На стол выпала новенькая, пахнущая типографской краской бордовая книжечка паспорта с гербом СССР. Следом — трудовая книжка и профсоюзный билет.

Александр Николаевич открыл паспорт. С фотографии на него смотрел он сам. Только без очков, с чуть измененной прической и аккуратной бородкой, которую ему велели отпустить в последний месяц.

Рядом стояла печать паспортного стола и безупречным каллиграфическим почерком было выведено:

Соколов Александр Николаевич. Год рождения: 1928.

— Соколов? — прошептал ученый.

— Соколов, — кивнул Серов. В его голосе зазвучали сухие, лекторские нотки инструктора из Высшей школы КГБ. — Доктор технических наук. Всю жизнь проработали в закрытых «почтовых ящиках» Сибири. Красноярск-26, Томск-7. Поэтому у вас нет знакомых в академических кругах Москвы. Трудовая книжка — настоящая, печати — Гознак. Комар носа не подточит.

— Вы делаете из меня нелегала в собственной стране?

— Мы делаем из вас живого человека, — поправил я, вступая в разговор. — Соколов получит назначение в Новосибирский Академгородок. В закрытый НИИ. Там вам выделят трехкомнатную квартиру, должность завлаба, спецпаек и лабораторию. Вы снова сможете заниматься наукой. Открыто ходить по улицам. Дышать воздухом, а не фильтрованной вентиляцией конспиративной квартиры.

Громов перелистывал страницы фальшивой, но безупречной жизни. На странице «Семейное положение» было пусто.

— А как же… — он поднял глаза, полные отчаяния. — А как же Маша? Максим? Я буду там один? Зачем мне этот ваш Академгородок, если я не смогу их обнять?

— Сможете, — Серов наконец чиркнул спичкой и прикурил. — Но это будет операция. Долгая и сложная. Слушайте внимательно, Александр Николаевич.

Серов выпустил дым в форточку и начал чертить план прямо в воздухе.

— Ваша жена Мария сейчас работает в Москве, в НИИ Сплавов. Она — вдова. За ней, возможно, до сих пор присматривают люди из посольства США — на всякий случай. Если она сорвется в Новосибирск к какому-то Соколову — это провал. Поэтому всё должно быть естественно.

— Как?

— Через полгода, когда вы обживетесь на новом месте, профильное министерство организует в Новосибирске крупную научную конференцию. НИИ Сплавов получит разнарядку отправить туда делегацию. В списке обязательно будет Мария Сергеевна.

Громов слушал, затаив дыхание.

— Она приедет, — продолжал Серов, и в его сухом, казенном голосе сквозило уважение к плану Лубянки. — Мы организуем приватную беседу, и вы найдете слова, чтобы она всё поняла. И чтобы она никому, никогда об этом не сказала.

Громов закрыл лицо руками. Паспорт на имя Соколова лежал перед ним, как билет, дающий право на жизнь, но отнимающий прошлое.

— Потом будет свадьба, — тихо добавил я. — Тихая регистрация. И она переедет к вам в Академгородок. На законных основаниях. Жена сибирского ученого. Для всего мира это будет просто поздний роман двух одиноких людей, а для вас — возвращение домой.

Тишина на кухне стала почти звенящей. Александр Николаевич опустил руки. Его лицо казалось высеченным из серого камня, но в глазах снова зажегся свет. Тусклый, осторожный, но живой.

— Новосибирск, говорите? — он криво усмехнулся, погладив пальцами обложку нового паспорта. — Холодно там. Маша не любит морозы. Придется купить ей хорошую шубу.

— Государство обеспечит, — серьезно ответил Серов, затушив папиросу.

Мы вышли из подъезда в морозную, звездную уральскую ночь. Реактор гудел где-то за горизонтом, качая энергию в вены огромной страны. Мы сделали то, что казалось невозможным. Мы укротили атом, мы обманули ЦРУ, мы создали прецедент, который мог изменить экономику СССР.

Но почему-то сейчас, глядя на темные окна конспиративной квартиры, я думал не о государственном триумфе. Я думал о том, что настоящая победа — это не графики и не мегаватты. Настоящая победа — это возможность снова вернуть отца в семью.

Тридцать первое декабря 1982 года выдалось на Урале снежным, тихим и по-домашнему уютным. После свинцового напряжения последних недель, после гудящих трансформаторов БЩУ и бессонных ночей в прокуренных кабинетах, обычная трехкомнатная квартира в Свердловске-46 казалась параллельной вселенной.

Здесь пахло не озоном и канифолью, а хвоей, мандаринами и запекающейся в духовке уткой. В углу переливалась стеклянными шишками настоящая, пушистая елка, добытая будущим тестем по своим каналам снабжения. На ее мохнатых лапах покачивались хрупкие стеклянные космонавты и обернутые в золотую фольгу грецкие орехи, а внизу, на скрипучей вате, дежурил старый картонный Дед Мороз. В чешском хрустале серванта отражались блики телевизора «Рубин», где жизнерадостно гремел музыкой и конфетти традиционный «Голубой огонек». На столе, укрытом парадной накрахмаленной скатертью, уже выстроилась гастрономическая гордость эпохи: бутерброды со шпротами, нарезка дефицитной сырокопченой колбасы и запотевшая с мороза бутылка «Столичной».

Лена — моя невеста, моя тонкая, земная ниточка, связывающая меня с нормальной жизнью, — сидела рядом. Она была в новом платье, с аккуратной прической, и ее глаза сияли той спокойной, уверенной радостью, которая бывает только у женщин, дождавшихся своих мужчин с невидимой войны. До свадьбы оставалось еще время, но ее родители, Михаил Сергеевич и Анна Павловна, уже давно принимали меня как родного сына.

— Витя, положи телефон, остынет же всё! — добродушно пожурила меня Анна Павловна, расставляя на накрахмаленной скатерти тарелки с фирменным «Оливье».

— Одну минуту, Анна Павловна, — я зажал трубку рукой. — До Москвы дозвонился.