нет настроения писать ответы, мальчишки подождут. Их это еще сильнее заводит.

Смотрю на свое отражение. Искусственные ресницы тяжелые, так и хочется моргнуть. Смахиваю с губы пылинку финишной пудры. «Отстой»? Да этот неудачник наверняка живет у мамочки в подвале! Наверное, дрочил, пока писал коммент. Не знает, откуда я родом. Не знает, что я пережила, чтобы попасть сюда.

Закрываю глаза. Сердце колотится как бешеное, и я дышу глубже – надо успокоиться. Он – никто, пустое место. Какая разница, что он там думает о моем доме? Кого вообще волнует его мнение?

И вдруг я вижу ее – серый призрак, пойманный темнотой под веками. Маму.

Она всегда такая, когда приходит: плывет ко мне по воздуху, шевелит губами, будто хочет что-то сказать. Зажмуриваюсь. Она подлетает ближе, запрокидывает голову – и поперек шеи разевается, как рот у куклы, длинный, блестящий от крови разрез…

– Джорди!

Я снова в реальности. Сердце чуть не выскочило, руки дрожат. Роюсь в хаосе косметички. Среди палеток с тенями и пустых вейпов нахожу оранжевый пузырек и вытряхиваю россыпь таблеток на ладонь. Вот они. Крошечные, белые, так и светятся на фоне темной кожи. Закинуться еще парой-тройкой – и сразу полегчает.

«А помнишь, что было в прошлый раз, когда ты превысила дозу?»

– Джорди, он здесь! – кричат мне снаружи на португальском.

Высыпаю таблетки обратно в пузырек, подъезжаю на стуле к открытому окну. Внизу, в окружении чемоданов и сумок, стоят мои ребята, Роза и Матео. Позади них – длинный белый «хаммер».

– О, эм… поднимайтесь! Поможете мне.

В спальне они сразу наводят суету. Это все из-за водителя, – оказывается, он уже десять минут как здесь и нервничает: до аэропорта быстро не доедешь. Отмахиваюсь – подождет, это его работа. Поручаю им отнести мой багаж в машину, а сама публикую свежачок.

– Намасте, возлюбленные[3].

Цифры в окошке растут – семьдесят пять, шестьсот, три тысячи, больше, – и я дышу ровнее, сердце бьется медленнее. Делаю самое соблазнительное лицо.

– Сегодня мы улетаем в Европу, в волшебную страну под названием… Лапландия.

По-фински я не говорю, долгие перелеты и холод ненавижу, но в инстаграме эта роскошная гостиница сейчас жутко популярна, и мне нужно там засветиться. Сначала они набивали себе цену. Когда мое агентство закинуло удочку на тему сотрудничества брендов, нам ответили, что «„Кувастин“ в настоящее время не ищет связей с публичными фигурами вроде мисс Сантьяго», но потом внезапно передумали. Я получила персональное приглашение, с оплатой всех расходов, на пятидневный отдых в честь Дня влюбленных, с пометкой «плюс один». Как будто мне надо привезти с собой кого-то типа «мужа».

Мы сказали, что будет «плюс два», и они не стали бодаться.

Так я очистила расписание Матти и Розы, бахнула десять штук на дизайнерские меховые шмотки и позаботилась о том, чтобы все, кто хоть что-то собой представляет, знали: я вот-вот заеду в самую горячую гостиницу планеты.

– Да-да, мы сейчас на неделю улетаем в «Кувастин», и первый перелет длится, не знаю, пятнадцать часов, реально, так что я на какое-то время пропаду. А вы там смотрите не остывайте!

Боковое окошко заполняют комменты.

у меня уже встал

надо мужика, чтобы грел тебя в лаплнди

проверь личку

– Когда приедем в гостиницу, сделаю одно объявление – бомбическое, – но придется подождать, ок? Мне пора, лимузин ждет. Люблю вас, мальчики.

Посылаю воздушный поцелуй и останавливаю запись, тянусь к выключателю на лампе. Замираю, увидев в зеркале свое отражение. Вспоминается Вила-Сомбра – фавела, где я выросла: крысы, мусор, вонь тухлой рыбы. Пристально, не моргая, смотрю на себя.

«Джордана, мать твою! Ты красавица! Уж постарайся, чтобы все об этом помнили!»

«Архитектура, – сказал немецкий мыслитель Иоганн Вольфганг фон Гёте, – это застывшая музыка».

И когда вы увидите нашу гостиницу, мы думаем, вы с этим согласитесь.

Однако музыка не только в наших зданиях. Она повсюду.

В ритме городов и потоках приливов. Это стук каблуков по тротуару и гул фабричных механизмов.

Музыка – это машина времени, переносящая нас в другие эпохи, далекие края. Она ключ, который откроет те части нашей жизни, которые иначе были бы потеряны в хаосе старения.

Музыка – это память, мелодия памяти.

И потому теперь в зеркальном дневнике мы обратимся к МУЗЫКЕ.

Какие песни, звуки, симфонии у вас в душе?

Кто из композиторов написал музыку к вашей жизни?

Расскажите о вашей любимой музыке.

Бет. Лапландия, Финляндия

Мы выходим из аэропорта. Воздух морозный, колючий, и я застегиваю до самого подбородка заедающую молнию маминой старой лыжной куртки.

Джеймс оглядывает небольшую парковку:

– И где здесь каршеринг? Наверное, мимо прошли?

– Я не арендовала машину.

– Что? – хмурится он. – Да мы же у черта на рогах!

Перелет из Хельсинки длился почти два часа – два часа над просторами густых безлюдных лесов и заснеженных равнин. Это было словно путешествие в Нарнию.

– Мы не… такой услуги здесь нет.

– Что-то не пойму.

– Сюрприз! – Я сжимаю руку Джеймса в перчатке и бросаю взгляд через его плечо. – Помоги найти семнадцатое место.

Он смотрит на меня с подозрением, но потом тоже начинает искать. Автомобиль мы замечаем одновременно: под табличкой с номером семнадцать стоит он – сверкающий темно-синий «ягуар».

Джеймс отпускает мою руку, восклицая:

– Я сяду за руль «ягуара»?! – И устремляется на парковку, жужжа колесиками чемодана.

Схватив свой, спешу следом.

– Вообще-то, за руль не сядет никто.

Джей меня не слышит. Он уже воркует над машиной.

– А где ключи? – спрашивает нетерпеливо, положив руку на лобовое стекло.

Осматриваю левую центральную стойку, вспоминая инструкции в приветственном письме: внизу, по центру, большой палец правой руки. Стягиваю зубами перчатку и нажимаю на сенсор. Приятный мягкий щелчок – и двери разблокированы. Словно миниатюрные крылышки, поднимаются зеркала.

– Да ну на фиг! – Джеймс открывает водительскую дверь и заглядывает в машину. – Быть не может, что я поведу «ягуар». С ума сойти!

– Говорю же, за руль садиться не надо. – Тяну его за капюшон и показываю на задние сиденья. – У нас медовый месяц, а на носу Валентинов день. Мы не на дорогу должны смотреть, а в глаза друг другу.

У Джеймса отвисает челюсть. На крыше авто – футуристического вида приспособа, и он понял, что это камера.

– Этот зверь с автопилотом?

Улыбаюсь до ушей:

– Ну, теперь-то ты хочешь меня, Джеймс Рафферти?

– Я хочу эту малышку.

Джеймс проводит ладонью по сверкающему покрытию,