Франции, он сдался местной контрразведке DST, а те сразу передали его ЦРУ. Он выложил им всё: что СССР ворует их софт, что мы ставим их SCADA-систему на ядерный реактор на быстрых нейтронах.

Американцы поняли, что мы сами отдаем им ключи от нашей ядерной бомбы. Они написали вирус. И специально позволили нашему ПГУ украсть это «Дополнение». Троян уже в системе. И то, что сейчас видит Волков в своем тайном «окне» — это процесс подготовки к детонации.

Я боялся, что Зуев списал меня со счетов, но через несколько часов раздался звонок. Полковник вызвал меня к себе. Когда я переступил порог, он даже не поднял головы. Железобетонный начальник с Лубянки сидел, сцепив руки в замок, и неотрывно смотрел на лежащую перед ним тонкую папку цвета спелой вишни.

Еще недавно, после успешного старта проекта «Атом» и внедрения в группу ОГАС, я общался с ним в статусе триумфатора. Перспективный опер, блестяще разыгравший многоходовую оперативную комбинацию. Сейчас воздух в помещении был плотным от невысказанного презрения. В системе координат КГБ я в одночасье превратился в отработанный материал — в офицера, который провалил операцию «Симбиоз», упустил главного секретоносителя за рубеж и подвел уральский регион к краю радиоактивной пропасти.

— Товарищ полковник, по вашему приказанию прибыл, — чеканно доложил я, остановившись ровно в трех шагах от массивного дубового стола.

Зуев медленно поднял глаза. В его взгляде не было ярости или истерики — только холодный, свинцовый расчет высшего номенклатурного руководителя, принимающего решение о списании отработанного материала.

— Трибунал по тебе плачет, Ланцев, — голос полковника звучал глухо, как из-под земли. — За преступную халатность, повлекшую тяжкие государственные последствия.

Он выдержал долгую паузу, позволив этим словам повиснуть в прокуренном воздухе. Я молчал, глядя прямо перед собой. Оправдываться было бессмысленно и жалко. Череп знал непреложные правила этой игры: за провал платишь головой. Никакие прошлые заслуги не идут в зачет, когда на кону выживание государства.

— Но коней на переправе не меняют, — Зуев с силой провел широкой ладонью по лицу, стирая серую усталость бессонной ночи. — Ты эту кашу заварил, тебе ее и жрать до дна. С тобой мы будем разбираться потом. Если будет кому разбираться.

Полковник пододвинул ко мне вишневую папку. На ее обложке тускло блеснул золотой герб СССР.

— Высший совет по вопросам ядерной энергетики заседал два часа. Докладную записку и оперативные расчеты инженеров из Свердловска-46 разобрали по косточкам. Славский кричал так, что звенели стаканы. Но профильные академики Минсредмаша подтвердили твои выводы. Американцы загнали нас в идеальный физический капкан. Штатное глушение реактора невозможно. Любая попытка экстренного глушения штатной автоматикой приведет к мгновенному гидравлическому удару в замкнутом объеме. Взрыв произойдет в самом эпицентре активной зоны. От станции, Свердловска-46 останется дымящаяся воронка.

— Какое принято решение? — коротко спросил я, чувствуя, как внутри сжимается ледяная пружина.

— Единственно верное в сложившихся обстоятельствах, — Зуев открыл папку и достал лист плотной веленевой бумаги. На нем стояли литеры высшего уровня секретности и две подписи, от одного вида которых у любого советского чиновника остановилось бы сердце. — Реактор не глушить. Вскрыть нарыв.

Зуев поднялся, обошел стол и встал вплотную ко мне.

— Политбюро утвердило план направленного сброса. Принято решение пожертвовать инфраструктурой третьего контура. Вы должны стравить всё критическое давление перегретого пара мимо турбин, прямо в технологический сбросной коллектор. В тайгу. Это уничтожит магистрали, снесет часть внешних построек и физически выкосит лес на километры вперед. Экологический ущерб, разрушение турбинного зала на десятки миллионов рублей — сейчас на это плевать. Главная и единственная задача — сохранить целостность активной зоны БН-800.

Он вложил документ мне в руки. Лист бумаги показался обжигающе тяжелым.

— Это твое спецпоручение, Ланцев. Вылетать немедленно. Спецборт уже греет турбины во Внуково-2.

— Как действовать по архитектору Волкову? — спросил я.

— Волков — ваш единственный ключ к железу, — отрезал Зуев. — Извлечь из изолятора. Посадить за пульт управления. Нам нужен его кустарный программный код. Его несанкционированное «окно» — это единственный шанс открыть внешние задвижки в обход вируса ЦРУ. Контролируй каждое движение его пальцев.

Полет прошел как в липком, тяжелом полусне. Я сидел в пустом, промерзшем насквозь десантном отсеке, пристегнувшись к жесткой откидной скамье, и слушал надрывный гул двигателей. Машину швыряло в воздушных ямах так, что жалобно скрипел силовой набор фюзеляжа. За круглым стеклом иллюминатора клубилась непроглядная тьма. Там, внизу, под бесконечным саваном рваных облаков, лежала скованная льдом страна. Бескрайняя уральская тайга казалась мертвой, но я физически ощущал: где-то впереди, в закрытом периметре ЗАТО, прямо сейчас пульсирует раскаленное стальное сердце реактора. Оно бьется в ловушке из бетона, накапливая гигантскую, чудовищную энергию, которую расчетливый враг превратил в часовую бомбу. И гербовый бланк в моих руках — единственный скальпель, способный вскрыть этот нарыв.

Через три часа ревущий военный транспортник Ан-24, с трудом пробивая плотную зимнюю облачность, жестко коснулся обледенелой бетонки военного сектора аэродрома Кольцово. Внизу выла глухая январская метель, бросая в иллюминаторы пригоршни колючего снега.

Как только я хлопнул дверью машины, водитель сорвал ее с места. Он гнал по заснеженной трассе в сторону ЗАТО, обгоняя грузовые автомобили.

Когда я, миновав тройной кордон охраны, ворвался в помещение БЩУ — блочного щита управления реактором — там царило пугающее напряжение. Это было похоже на капитанский мостик тонущего линкора. В спертом воздухе густо пахло озоном, нагретой изоляцией и корвалолом. За толстым бронированным стеклом ровно гудели трансформаторы, а на гигантских дугообразных панелях резервных пультов тревожно, с частотой пульса умирающего, подмигивали желтые индикаторы предельного давления.

Подполковник Серов первым шагнул мне навстречу. Он выглядел страшно: лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли черные тени, воротник рубашки был расстегнут. Рядом с ним каменной глыбой возвышался полковник Заварзин.

В центре зала, у главного пульта, директор станции Белозеров нервно вытирал скомканным платком блестящую от пота лысину, вглядываясь в бесконечные ленты распечаток телеметрии.

— Давление в третьем контуре растет по экспоненте, — глухо, срываясь на хрип, говорил Белозеров начальнику смены, который буквально висел над приборами. — Американская автоматика сошла с ума. Она не дает нам открыть штатные клапаны сброса на турбины. Она их программно ослепила! Мы не можем сбросить пар!

Я подошел к столу Белозерова, расстегнул пальто и молча, без единого слова, положил перед ним вишневую папку с гербом.

— Николай Петрович. Экстренный пакет из Москвы. Особой важности.

Белозеров поднял на меня воспаленный, полный отчаяния взгляд. Он