медленно, словно боясь обжечься, открыл папку. В огромном зале БЩУ вдруг стало так неестественно тихо, что было отчетливо слышно сухое шуршание плотного гербового бланка.

Директор читал текст Решения Высшего совета. Я внимательно наблюдал за ним. Видел, как мелко дрогнули его пальцы, когда он дошел до резолютивной части. Кровь окончательно отхлынула от его лица.

— Они… они приказывают стравить пар в обход турбин? В технологический коллектор? — Белозеров перевел остекленевший взгляд на меня.

В его глазах читался абсолютный ужас инженера, советского хозяйственника, которого государство только что заставило своими руками уничтожить дело всей его жизни.

— Вы понимаете, что значит выброс пара под давлением в двести атмосфер⁈ Это же колоссальный гидравлический и термический удар! Это разорвет подводящие магистрали! Снесет внешние эстакады! Экология тайги… Ущерб экономике…

— Альтернатива этому сбросу — резонанс и неминуемый тепловой взрыв активной зоны при попытке штатного глушения. Москва категорически запретила задействовать штатную аварийную защиту. Управление техническими процессами станции остается за вами. Действуйте, товарищ директор.

Белозеров смотрел на гербовые бумаги еще несколько томительных секунд. Внутри него шла короткая, но жестокая борьба между советским администратором, панически боящимся ответственности, и высококлассным профессионалом-атомщиком. Профессионал предсказуемо победил. Бумага с подписями из ЦК и Минсредмаша снимала с него клеймо саботажника и вредителя. Это была индульгенция на разрушение.

Он резко выпрямился. Плечи расправились.

— Заварзин! — голос Белозерова внезапно обрел металлическую твердость.

— Слушаю, — полковник сделал шаг вперед.

— Северный сектор. Направление технологического выброса за периметр. Немедленно уберите оттуда всех людей! Охрану, внешние патрули, ремонтную обслугу. Отведите личный состав минимум на пятнадцать километров вглубь леса. Туда сейчас ударит перегретый пар. Там будет зона сплошного термического поражения. Пар сварит всё на своем пути. У вас мало времени. Бегом!

Заварзин коротко козырнул и бросился к батарее телефонов спецсвязи.

— Юрий Петрович, — Белозеров повернулся к Серову, возвращая себе полный контроль над залом. — Ведите вашего кибернетика. Если его амбициозная программа нас убивает, пусть его же самодельная заплатка нас спасает.

Ввели Волкова. Архитектор был без пиджака, в смятой, влажной от пота рубашке. Вся его столичная спесь, лоск и интеллектуальное высокомерие, которые он так щедро демонстрировал на торжественном запуске, испарились без остатка. Сейчас передо мной стоял творец, который с ужасом осознал, что его цифровой голем готов сожрать целый город.

Волков на ватных ногах подошел к пульту и молча опустился в рабочее кресло. Архитектор сам дрожал мелкой, непрекращающейся дрожью, глядя на бегущие по мерцающему экрану зеленые столбцы смертоносных цифр.

— Твой выход, Волков, — негромко, но так, чтобы слышал только он, произнес я. — Государственная директива получена. Используй свое «окно», чтобы увести взрыв в тайгу. Это наша последняя надежда. Заходи в нижние регистры периферии. Найди электромеханические задвижки систем БРУ-А и переведи пар на внешний сброс. И не вздумай касаться основных алгоритмов ядра.

Волков нервно сглотнул, кивнул, даже не пытаясь обернуться, и положил длинные, дрожащие пальцы на клавиатуру терминала.

— Начальнику смены! — рявкнул Белозеров, нависая над главным инженерным пультом, его голос перекрыл монотонный гул вентиляции и трансформаторов. — Приготовиться!

Глава 17

«Тридцать три часа»

Я отошел от главного пульта, физически ощущая, как растворяется моя значимость в этом огромном, напичканном сложнейшей электроникой зале. Вишневая папка с мандатом Высшего совета, которую я привез из Москвы, лежала на столе директора станции. Моя миссия как курьера, передавшего волю Центра, была завершена. Теперь здесь командовали те, кто знал, как работает этот ядерный левиафан.

Серов подошел к Волкову. Архитектор сидел ссутулившись, обхватив голову длинными пальцами. Подполковник просто положил ладонь ему на плечо. В этом будничном жесте не было ни угрозы, ни давления.

— Валерий, — голос Серова звучал на удивление спокойно, по-деловому, без малейшего нажима. — Послушай меня внимательно. Сейчас в этом зале нет ни чекистов, ни подозреваемых. Есть только законы физики и твой алгоритм.

Волков вздрогнул, но головы не поднял.

— Ты эту систему строил, — продолжил Серов. — Ты архитектор. Ты единственный человек на планете, который знает, как двигаться в этом цифровом лабиринте. Садись за пульт, Валера. Нам нужен точный диагноз. Без тебя мы слепые.

Волков медленно опустил руки. В его глазах отразилось удивление, которое быстро сменилось холодной профессиональной собранностью. Мелкий страх мгновенно отступил перед лицом неотвратимой катастрофы. Инженер кивнул и придвинулся вплотную к клавиатуре терминала.

Главное, во всю стену, табло БЩУ продолжало излучать умиротворяющий зеленый свет. Американский Троян работал безупречно, скармливая операторам идеальную телеметрию штатной работы БН-800. Температура в норме. Давление стабильно.

Волков начал вводить длинные, сложные строки машинных команд, заходя в систему с черного хода. Его пальцы двигались по клавишам с пулеметной скоростью, обходя ядро зараженной операционной системы. На отдельном, небольшом боковом мониторе — том самом несанкционированном «окне», которое он вшил в код исключительно из собственного тщеславия — зеленый цвет сменился тревожным оранжевым, а затем налился багровым.

Директор АЭС Белозеров и инженеры станции подошли и встали у Волкова за спиной, вглядываясь в монитор.

— Вот реальная картина, — сухо, без эмоций произнес Волков, теперь он был в своей стихии. — Вирус ЦРУ программно заблокировал передачу теплоносителя на турбины. Автоматика главного щита считает, что отвод тепла идет нормально, датчики закольцованы на норму. Но по факту…

— По факту мы греем воду в наглухо замкнутом объеме, — закончил за него инженер, судорожно вытирая мокрую шею. — Компенсаторы объема уже выбраны до предела. Защитные мембраны натянуты, давление критическое.

Белозеров впился взглядом в прыгающие красные цифры. На его лице отразился математический расчет грядущей смерти.

— Металл паропроводов не выдержит, — констатировал директор АЭС тоном патологоанатома. — Трубчатки в парогенераторах начнут лопаться одна за другой. Если давление разорвет физическую границу между вторым и третьим контурами — жидкий натрий хлынет в воду. Произойдет мощнейший тепловой и химический взрыв. Он снесет барьеры и вспорет первый контур вместе с активной зоной. И вот тогда уже радиоактивный натрий вырвется наружу. Мы получим грязную бомбу размером с завод.

В зале повисла густая тишина. Был слышен только ровный, низкочастотный гул трансформаторов, который, казалось, вибрировал прямо в зубных нервах.

Серов перевел взгляд с красного экрана на Волкова.

— Сколько у нас времени, Валера? — тихо спросил подполковник. — До того момента, когда металл не выдержит и порвет сам себя?

Волков замер. Его пальцы зависли над клавиатурой.

— Мне нужно посчитать, — ответил он, не отрывая взгляда