рукопашная схватка в цифровой грязи. Программисты потели, грязно, по-мужицки матерились сквозь зубы, отбивая подушечки пальцев о жесткие пластиковые клавиши советских терминалов. Человеческая интуиция, дерзость и нестандартное мышление бросили вызов безупречной, но холодной математике ЦРУ. На секунду Троян «задумался», пытаясь обработать хаос, устроенный Коганом.

— Давление двести сорок две атмосферы! — прохрипел Белозеров, глядя на аналоговые манометры, стрелки которых уже бились об ограничители. — Металл потек! У нас секунды!

— Давай же, тварь! — прошипел Волков.

Вирус почти закрыл последний доступ к электроприводам. И тогда Валерий пустил в ход свое главное оружие. Он активировал самую глубокую, самую грязную закладку своего «окна». Код, который он написал лично для себя, в обход всех мыслимых ГОСТов, архитектурных правил и логики. Это был уродливый, эгоистичный «костыль», созданный исключительно из тщеславия, чтобы доказать самому себе превосходство над системой. Идеальный американский алгоритм, просчитавший всё — от теплофизики до психологии оператора, — просто не смог распознать эту вопиющую, нелогичную, чисто человеческую халатность. Троян не нашел в своих матрицах шаблона для блокировки этого мусора.

На мониторе Волкова мигнула зеленая строка. Доступ разрешен.

— Коридор открыт! — Валерий сорвал голос до хрипа.

Он откинулся на спинку кресла, тяжело дыша, словно только что вынырнул с огромной глубины.

— У вас десять секунд, пока он не перезагрузит ядро! Рубите!!

Белозеров и седой начальник смены бросились к главному пульту. Директор сорвал свинцовую пломбу. Начальник смены с размаху вогнал номерной ключ в замок БРУ-А и провернул его до упора. Два кулака одновременно, вбивая пластик в металл, ударили по красным кнопкам ручного аварийного сброса.

Раздался глухой щелчок контакторов, а следом — чудовищный, сокрушительный удар гидравлического молота, от которого мы все рухнули на вибрирующий бетонный пол.

Я лежал возле стоек с аппаратурой, глотая едкую известковую пыль, и смотрел на Волкова. Архитектор обмяк в кресле, безвольно опустив руки. Его била крупная, безостановочная дрожь.

Половину этой операции я лепил из Волкова врага народа и саботажника. Презирал его нарциссизм. Но суровая, парадоксальная истина заключалась в том, что Урал спас высокомерный, тщеславный советский инженер. Именно его человеческий порок — гордыня, непреодолимое желание оставить себе тайный контроль над созданной системой — стал тем единственным сбоем, который не смогла учесть гениальная программа заокеанских математиков. Человеческая слабость победила машинное совершенство. Левиафан поперхнулся кустарной заплаткой.

— Давление падает! — крикнул начальник смены, поднимаясь на колени и вглядываясь в стрелки приборов, которые стремительно летели вниз. — Клапаны открыты! Отвод в тайгу пошел!

Мы победили в БЩУ. Но я знал, что прямо сейчас, за стенами станции, этот триумф оборачивается страшной, смертоносной платой. Горизонтальный смерч уже вырвался на свободу.

Уральская тайга умирала в абсолютной, звенящей тишине. На отметке минус тридцать два градуса воздух приобрел плотность стекла. ЗИЛ-131 ремонтной бригады сидел на мостах намертво, погребенный в снегу по самые фары. Двигатель заглох, выработав остатки топлива в тщетных попытках раскачать машину на старой лежневке.

Пожилой бригадир первым услышал то, чего в ночной тайге быть не должно. Изменившийся ветер принес оттуда, из-за невидимого периметра ЗАТО, прерывистый, леденящий душу вой сирен тревоги. Он не был идиотом и прекрасно понимал, что значит сирена на объекте Минсредмаша.

— Бросай лопаты! — хрипло скомандовал он двум молодым слесарям. — Уходим! Пешком, строго на север, к трассе! Бегом!

Они сделали всё правильно с точки зрения логики выживания. Они не стали цепляться за кусок казенного железа и бросили обреченную машину. Но суровая природа Урала уже вынесла им приговор. В полной темноте, при минус тридцати двух, человек без лыж, пробивающий тропу в снегу по грудь, выдыхается на первой же сотне метров. Сердце начинает рвать грудную клетку, а каждый вдох обжигает легкие колючим морозом. Они брели втроем след в след, проваливаясь в ледяную крошку, оставляя за собой глубокую, рваную траншею. Инстинкт гнал их вперед, но за полчаса нечеловеческих усилий они смогли отойти от грузовика не больше чем на четыреста метров. Звук пришел не по воздуху. Он ударил снизу. Спрессованный снег под валенками бригадира внезапно завибрировал мелкой, зудящей дрожью.

В этот самый момент в пяти километрах у них за спиной, за бетонными стенами БЩУ, провернулся ключ в замке, и электромеханические приводы сорвали задвижки быстродействующей редукционной установки. Стальные створки БРУ-А разошлись, открывая путь энергии, которую Троян заботливо копил по половине процента от всей мощности БН-800.

Двести сорок атмосфер. Пятьсот двадцать градусов Цельсия. Перегретый пар третьего контура, запертый в тесных магистралях парогенераторов, с ревом хлынул в технологические сбросные коллекторы. Вырвавшись из стальной кишки трубопровода на тридцатиградусный мороз, пар получил пространство для маневра. Произошло колоссальное адиабатическое расширение. В доли секунды сжатая до состояния жидкого камня субстанция увеличилась в объеме в десятки тысяч раз.

Из гигантских бетонных раструбов в ночную тайгу ударило ослепительно белое, ревущее копье горизонтального смерча. Это был барический удар сверхзвуковой скорости. Стена кипящего тумана, обладавшая кинетической энергией локомотива, пошла сквозь лес. Вековые, промерзшие насквозь уральские сосны не гнулись под напором. Они взрывались. При контакте с температурой в пятьсот градусов влага внутри промерзших стволов вскипала мгновенно. Деревья разрывало изнутри с пушечным грохотом, превращая древесину в мелкую щепу, которую тут же подхватывал и варил беспощадный белый ураган. Снежный покров испарялся на километры вперед.

Бригадир, шедший первым, успел лишь обернуться и инстинктивно поднять руку, закрываясь от ревущей белой стены, разорвавшей ночной лес. Смерть пришла без голливудских криков и героических монологов. Белый термический фронт догнал их со скоростью гоночного болида.

Барический молот мгновенно сломал людям кости, вбив их в сугробы, а колоссальная температура за долю секунды превратила тела в биологический пепел. Они сварились заживо прямо на бегу, в прожженных насквозь телогрейках, так и не поняв, что именно их убило. Оставленный ими позади ЗИЛ с громким хлопком деформировался, сложившись внутрь, а зеленая краска на бортах вспучилась черными пузырями и сгорела.

В полевом штабе полковника Заварзина, развернутом на безопасном расстоянии к северо-востоку от вектора выброса, наступил локальный конец света. Глухой, разрывающий барабанные перепонки гул накрыл кунги. Радиоэфир захлебнулся сплошным воем статики.

Заварзин стоял у капота штабного УАЗа и смотрел, как над горизонтом, разрывая черную линию тайги, стремительно вырастает исполинская белая стена перегретого пара.

Он медленно стянул с головы офицерскую ушанку. Полковник умел считать. И сейчас он понимал, что те, кого он не успел вытащить из зоны поражения, мертвы. Их списали в счет спасения реактора. Жестокая, но необходимая государственная математика.

Заварзин достал помятую сигарету, собираясь закурить. И