Я вздрогнула.

— Ты не спишь?

— Как я могу спать, когда ты так близко? — его руки скользнули по моей обнажённой спине.

Слёзы потекли сами собой. Я не сдерживалась.

— Почему ты это делаешь со мной? Почему я чувствую себя такой разбитой?

— Перестань плакать, — сказал он холодно и сел, увлекая меня за собой. Я обхватила его ногами, чтобы не упасть, он поднял меня и понёс в ванную.

— Ты никогда не отпустишь меня? Даже после окончания контракта?

Он усадил меня на тумбу в ванной и посмотрел прямо в глаза.

— Ты права, — сказал он, и мои последние надежды разбились.

— Ты монстр.

— Вне всякого сомнения, — он чуть наклонил голову. — Но я дал тебе то, что ты хотела. Славу. Признание. Разве не этого ты так добивалась? Пришло время платить по счетам. Или ты думала, что это всё было бесплатно? У всего есть своя цена.

— И теперь ты высосешь из меня всю душу за это?

Он замолчал, а потом рассмеялся — искренне и мрачно.

— Тебе лучше не провоцировать меня такими словами, джаным, — я услышала предупреждение в его голосе. — Не хотелось бы показывать тебе мою худшую сторону.

Я смотрела в его тёмные глаза и разглядела в них глубокую обиду, как будто внутри него было что-то сломано кем-то, что он никому не показывал.

Демир закрыл глаза, вздохнул и отпустил меня.

— Приведи себя в порядок, — приказал он и вышел, оставив меня одну.

Я разрыдалась, прижавшись спиной к зеркалу. Ненавидела себя за беспомощность, за то, что позволяю ему использовать меня. Я никогда не чувствовала себя такой слабой.

— Боже, пожалуйста… Мне больше не нужна эта слава. Я просто хочу вернуть свою старую жизнь, — прошептала я в пустоту.

Через какое-то время я умылась, оделась и спустилась вниз. Лофт был пуст. Демира уже не было. Лука ждал у машины, открыл мне дверь и сказал, что хозяин просил отвезти меня на виллу.

Всю дорогу я молчала, глядя в окно на просыпающийся Стамбул. У меня будто украли что-то важное, но я не могла понять, что именно. Внутри была пустота. Такая глубокая, что я не чувствовала даже боли. Только её. Пустоту.

27

27

27

Прошло два дня.

Я пыталась рисовать. Упрямо, даже со злостью, раскладывала на столе угольные карандаши, мелки, пастель — всё, что обычно помогало мне уйти в работу с головой и отвлечься. Рука двигалась по бумаге, выводила линии, но они были пустыми. Я знала анатомию, знала пропорции, могла с закрытыми глазами построить фигуру человека по всем академическим канонам. И я строила. Чётко, правильно, без единой ошибки. Но когда отступала на шаг и смотрела на готовый набросок, меня ничего не трогало. Линии были мёртвыми. Они существовали на бумаге, но не жили. Раньше я чувствовала каждую свою работу — она отзывалась в сердце, вызывала гордость, радость или хотя бы интерес.

Теперь я смотрела на холст и видела просто краску. Просто уголь. Просто бумагу.

Я попыталась смешивать разные оттенки на палитре, но поняла, что не различаю тонких переходов. Тёплый серый и холодный серый выглядели одинаково. Охра и кадмий жёлтый сливались в одно мутное пятно. Я тёрла глаза, щурилась, подносила палитру к самому окну, но всё оставалось плоским, блёклым.

Мир за окном тоже изменился: красные черепичные крыши стали просто коричневыми, зелень кипарисов — тёмной массой без глубины, небо — выцветшей тряпкой. Цвета уходили, и я не могла их удержать.

Достала свои старые альбомы, которые привезла из Петербурга. Пролистала страницы: вот портрет Инны, которую я рисовала прошлой весной, вот наброски питерских каналов, вот эскизы к «Пределу доверия». Раньше я могла разглядывать их часами, вспоминать, как ложился свет, как держала руку, когда выводила особенно удачную линию. Теперь я смотрела на них и не чувствовала ничего. Просто картинки. Чужие, не мои.

Я закрыла альбом и отложила в сторону. Со мной происходило что-то ужасное.

То, что было смыслом моей жизни, перестало иметь значение. Я не хотела брать в руки кисть. Не хотела смотреть на краски. Не хотела даже думать об искусстве. Мне было всё равно. И это равнодушие пугало меня сильнее, чем любые кошмары.

Я поняла, что больше не могу здесь оставаться. Решение пришло быстро, без раздумий.

Я открыла шкаф, достала сумку и начала складывать вещи. Только самое необходимое: джинсы, пара футболок, бельё, документы. Всё остальное — его подарки, платья, туфли — пусть остаётся здесь. Я не хотела брать с собой ничего, что напоминало бы о нём.

Заказала такси через приложение, накинула куртку и вышла из комнаты. На кухне горел свет, но я не стала заглядывать. Прошла через темный холл, толкнула входную дверь и вышла на дорожку. У ворот уже стояла жёлтая машина с включённым счётчиком.

Я села на заднее сиденье, назвала адрес аэропорта и откинулась на спинку.

Машина тронулась. Проехала по гравию, мимо фонтана, мимо розовых кустов. Мы подъехали к воротам. Они были закрыты.

— Странно, ворота были открыты, когда я заезжал. — озадаченно сообщил мне водитель на английском.

Он высунулся в окно и посигналил. Ворота стояли неподвижно.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Открыла дверцу, вышла из машины и увидела его.

Демир стоял у входа на виллу, скрестив руки на груди. Он был одет в домашние брюки и свободную рубашку, волосы слегка растрёпаны, будто он только что проснулся. Он знал, что я пытаюсь сбежать, и спокойно ждал моего позорного возвращения.

— Открой ворота, — крикнула я.

Он не шевельнулся.

— Ты не можешь держать здесь меня силой, Демир!

— Ты никуда не поедешь.

— Я имею право уехать! Открой ворота, или я вызову полицию! — я шагнула к нему, сжимая кулаки.

Он молча спустился ко мне, взял за локоть и повёл обратно в дом. Я попыталась вырваться, но его пальцы держали слишком крепко. Он втащил меня в холл, захлопнул дверь и отпустил только тогда, когда мы оказались в гостиной.

Я отскочила от него, тяжело дыша, и достала из кармана смятые листы контракта.

— Ты украл мой талант! — закричала я, размахивая бумагами у него перед лицом. — Ты довёл меня до этого! Я не могу больше рисовать, Демир! Я смотрю на краски и не вижу цвета! Я беру кисть и чувствую только