Я сосал и кусал её губы, пока они не распухли, потом сжал её щёки пальцами, заставляя приоткрыть рот, и протолкнул язык внутрь — вылизывал, пробовал на вкус, изучал. Она цеплялась за мои волосы, пыталась отвечать, но я контролировал каждое движение, не отдавая ей инициативу.

Когда она забарабанила ладонями по моим плечам, показывая, что задыхается, я просто подхватил её под ягодицы, заставил обхватить меня ногами и понёс в ванную, не отрываясь от её рта.

Включил душ и прижал её спиной к плитке. Вода полилась на нас сверху, стекала по спутанным волосам, по обнажённой коже, и я отпустил её губы только когда почувствовал, что она вот-вот потеряет сознание. Карина судорожно вдохнула, её лицо раскраснелось, нижняя губа была прокушена, и на ней проступила капля крови. Я провёл по этой капле большим пальцем, размазывая по коже, и сказал то, что она должна была услышать:

— Я уже говорил, что накажу тебя. Не смотри на меня так. Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я трахну тебя. Трахну так жёстко, что твоя душа содрогнётся и будет умолять меня остановиться.

— Нет, Демир, пожалуйста, не надо так.

Но вместо того чтобы оттолкнуть меня, она вдруг подняла ладонь и осторожно коснулась моей щеки. Её пальцы были холодными и мокрыми, и это простое, робкое прикосновение с её стороны заставило меня замереть. Карина гладила мою скулу так, будто пыталась успокоить дикого пса, который сорвался с поводка и уже готов был вцепиться ей в горло.

— Ты можешь быть другим, — прошептала она. — Я знаю, что можешь. Я видела это. Там, на террасе, когда ты спрашивал разрешения поцеловать меня. Когда ты лежал рядом и обнимал меня, пока я засыпала. Ты не обязан быть таким жестоким. Я могу научить тебя нежности, если ты позволишь.

Её слова задели что-то. Какой-то нерв.

Я закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Вода стекала по нашим лицам, и я чувствовал её дыхание на своих губах — частое, неровное, но она не отстранялась. Она ждала.

— Ты не понимаешь, — прошипел я. — Если бы я мог выбрать другой путь, я бы выбрал. Если бы существовал иной способ разбудить тебя без боли, я бы им воспользовался. Но его нет. Ты должна пройти через это.

— Через что? О чём ты говоришь?… Я не понимаю тебя.

— Через боль, — ответил я, поднимая голову и глядя ей прямо в глаза. — Через неё ты станешь собой. Той, кем была до всего. Той, кого я ищу уже очень долго. Ты сильнее, чем думаешь, но твоя сила спит, и разбудить её можно только одним способом… Сделав тебе очень больно.

— Мне страшно, — прошептала она, и по её щекам снова потекли слёзы, смешиваясь с водой. — Я не понимаю.

— Прости меня, джаным, — я взял её лицо в ладони и провёл большими пальцами по мокрым щекам. — Прости за то, что я сейчас с тобой сделаю. Когда всё закончится, я расскажу тебе всё. Или ты сама мне расскажешь, потому что вспомнишь. Но сейчас у меня нет другого выхода.

— Что ты такое говоришь? — она вцепилась в мои запястья, пытаясь удержать мои руки у своего лица, будто боялась, что я отпущу её и сделаю то, чего она боится.

— Ты будешь ненавидеть меня, — продолжал я, не сводя с неё глаз. — Больше всего на свете. За эту ночь, за каждое прикосновение, за каждую секунду боли, которую я тебе причиню. И у тебя будет на это полное право. Я мог бы пытать тебя иначе — холодно, расчётливо, вытягивая из тебя правду криком. Но я не способен так издеваться над тобой. Не над тобой. Поэтому я могу лишь жестоко любить тебя. Это единственное, что мне осталось.

— Зачем? — она почти кричала. — Зачем причинять боль, если можно просто любить? Зачем тебе нужно, чтобы я страдала?

— Ты видишь странные сны, — сказал я тихо, и она замерла. — Я знаю, что видишь. Другие тела, другие эпохи. Ты просыпаешься среди ночи от собственного крика, а на твоей шее остаются следы от пальцев, которых никто не оставлял. На груди проступает знак, которого утром уже нет. Ты не понимаешь, что с тобой происходит, и думаешь, что сходишь с ума. Я прав?

Она молчала, только слёзы текли быстрее, а губы задрожали. Я видел, как в её глазах борются противоречивые чувства.

— Скажи мне, — потребовал я. — Скажи, что это правда.

Она молча кивнула. Этого было достаточно.

— Это не сны, Карина. Это воспоминания. Ты видишь жизни своих предков, их смерти, их страх, их боль. Всё это передаётся по женской линии из поколения в поколение, и ты — последняя. Ключ ко всему.

— Нет, — прошептала она, мотая головой. — Этого не может быть. Ты врёшь. Ты просто хочешь сделать мне больно и придумываешь оправдания.

Я прижал её к себе и поцеловал в лоб — долгим, нежным поцелуем, который никак не вязался с тем, что я собирался сделать.

— Скоро ты поверишь, что это правда. Скоро ты вспомнишь всё сама. А пока просто знай: всё, что я делаю, я делаю не потому, что хочу тебя мучить. Я делаю это потому, что другого пути нет. Прости.

Она подняла на меня заплаканные глаза, и я увидел в них не только страх. Она не верила мне до конца, но она уже не отрицала.

Я сжимал её талию одной рукой, а второй уже скользнул между её бёдер. Она задрожала и попыталась отстраниться, но я не дал — прижал к себе ещё крепче.

Я разорвал её бюстгальтер прямо посередине и впился ртом в грудь. Она вцепилась ногтями в мои плечи, но мне было плевать. Я сосал её сосок, доводя до стонов, а потом укусил — резко, до боли. Она вскрикнула, попросила перестать, но я хотел слышать другое.

— Как меня зовут? — прорычал я, поднимая голову.

— Демир, — прошептала она дрожащими губами.

Я цокнул языком. Не то имя. Я склонился к её уху и выдохнул:

— Ты же догадываешься, что не это имя я хочу услышать. Какое моё настоящее имя?

— Я… не знаю. Что ты хочешь услышать?

Её взгляд был абсолютно потерянным, и я понял: она ещё не вспомнила.