— Ничего, — ответила Сафие-ханым с горечью. — Эфенди всё убирал. В свою мастерскую. Наверх.

— Там их картины? — оживилась я. — Те, что они нарисовали по контракту?

Сафие-ханым молчала. Зейнеп смотрела в пол.

— Сафие-ханым, — я подошла к ней почти вплотную. — Вы знаете, что здесь происходит. Скажите мне правду. Пожалуйста.

Повариха подняла на меня глаза.

— Там не только картины, — прошептала она. — Там портреты. Их портреты.

— Демир рисовал их?

Она мотнула головой, и отвернулась к плите.

— Не ходи туда, кызым, не надо, — запричитала она, помешивая суп. — Не ходи. И уезжай, пока можешь.

Я смотрела на её сгорбленную спину, и внутри меня всё вставало на свои места.

Я вспомнила свои сны. Они приходили ко мне не просто так.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Я поняла.

Я вышла из кухни, поднялась к себе и приняла холодный душ. Оделась в джинсы и простую белую рубашку, собрала волосы в хвост и не стала краситься.

Контракт лежал в ящике тумбочки. Я взяла его, пролистала страницы с его подписью и моей — тридцать три ночи, доступность, право рисовать меня круглые сутки. Прижала папку к груди и пошла в его кабинет.

Демир сидел за столом, перед ноутбуком. Увидев меня, он не удивился — только откинулся на спинку кресла и сложил руки на груди.

— Пришла попрощаться?

Я подошла к столу и положила перед ним контракт.

— Я хочу разорвать его. Навсегда.

Он перевёл взгляд на бумагу, потом на меня.

— Какие причины?

— Потому что я хочу домой. Навсегда, а не на несколько дней. Я хочу вернуться в Петербург и забыть всё это.

Он хмуро усмехнулся.

— Ты врёшь. Ты не хочешь забыть. Ты просто боишься. Ты узнала что-то, что напугало тебя. Я хочу знать что?

— Я имею право разорвать контракт. Там нет пункта о том, что я обязана сказать почему.

— Есть пункт о последствиях. Ты его читала?

— Читала. Штраф. Я готова его заплатить. У меня есть деньги, я продала картину.

— Дело не в деньгах, — он взял контракт, пролистал до последней страницы и развернул ко мне. — Пункт четырнадцать. Читай вслух.

Я пробежала глазами по бумаге и почувствовала, как холодеют пальцы.

— «В случае досрочного расторжения по инициативе Художника, Художник теряет право создавать и выставлять любые произведения искусства, включая, но не ограничиваясь, живопись, графику, скульптуру и цифровое искусство, на территории всех стран, где работает Заказчик. А также лишается возможности когда-либо в будущем взять в руки кисть или иной инструмент для рисования».

Я дочитала и замолчала, вытаращив глаза. Смысл написанного доходил до меня медленно, тяжело. И больно.

— Что значит «лишается возможности»? — переспросила я, поднимая глаза. — Как ты собираешься это обеспечить? Будешь следить за мной до конца моей жизни?

Демир откинулся на спинку кресла, покачав головой.

— Тебе лучше не знать, как я это обеспечу. Но поверь: ты больше никогда не сможешь рисовать. Кисть выпадет из твоих рук, краски потеряют цвет, холст станет пустым. Вдохновение, которое ты чувствуешь, когда смотришь на закат или на лица людей, исчезнет навсегда. Ты перестанешь быть художницей в ту же секунду, как я подпишу расторжение.

Я надрывно рассмеялась.

— Ты не бог, Демир. Ты не можешь отнять у человека талант. Это не кошелёк, который можно конфисковать. Это здесь, — я прижала ладонь к груди. — Внутри. И никакой контракт этого не изменит.

— Могу, — он смотрел мне прямо в глаза, не мигая. — И ты это знаешь. Ты уже поняла, кто я. Ты видела, на что я способен. Ты знаешь правду, Карина, просто боишься признать её. Но правда не исчезает оттого, что ты отводишь взгляд.

Я молчала, сжимая край стола.

— Ты блефуешь, — сказала я наконец.

— Проверь, — он печально улыбнулся. — Разорви контракт и проверь.

Я стояла перед ним, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Зачем ты тогда разрешил мне поехать домой? Зачем дал билет, если всё равно не отпускаешь?

— Я разрешил тебе короткие выходные, — он говорил спокойно. — Если ты ещё не видела билеты, там есть обратный. Через два дня ты бы прилетела ко мне в Афины, и мы бы продолжили работу. Я дал тебе передышку, а не свободу.

Во мне проснулась ярость — на него, на контракт, на саму себя за то, что влюбилась в человека, который играет мной, как пешкой.

— Какой ты изверг, — прошептала я. — Ты всё продумал. Ты дал мне выбор, зная, что выбора у меня нет.

— Выбор есть всегда. Просто последствия различаются. Ты можешь уйти, но заплатишь за это. И я не про деньги.

— Я приняла решение, — я выпрямилась и посмотрела ему в глаза. — Я хочу расторгнуть контракт. Я готова рискнуть.

В комнате наступила тишина.

— …Ты готова пойти на такие риски? — повторил он, смотря на контракт. — Ты готова потерять всё, что умеешь, ради того, чтобы убежать от меня?

Я молчала.

А он ждал.

25

25

25

Демир молчал, ожидая продолжения.

— Если ты действительно можешь лишить меня возможности заниматься живописью в России, — я подбирала слова осторожно, — теоретически я могла бы переехать в страну, где у тебя нет связей. Начать заново где-нибудь в Южной Америке или Азии. Но я не представляю свою жизнь вне родины. Там всё: мои корни, друзья, родители, язык, на котором я думаю. Всё, что меня сформировало. Это и есть моя жизнь.

Он слушал, не перебивая.

— А если ты не ограничишься географией? — продолжила я. — Если ты вообще решишь… проклясть меня? Лишить дара творить? — я усмехнулась, потому что в другом контексте это звучало бы безумно. — Я лучше потеряю жизнь с искрой творца в душе, чем проживу ещё сто лет, будучи лишённой вдохновения. Без способности рисовать я не я. Это не существование, а просто функционирование тела.

— …Серьезное заявление.

Я подняла на него глаза.

— Мне надо подумать, Демир.

— Сколько времени тебе нужно? — спросил он без эмоций.

— Неделя.

Он кивнул и потянулся к телефону.

— Тогда я скажу Луке, что в аэропорт ехать не надо. Пока наш договор в силе, я хочу