Я медленно протянула руки и начала расстёгивать пуговицы на его рубашке — одну за другой, не отрывая взгляда от его губ. Его пальцы скользнули по моей шее, спускаясь ниже.

— Ты не ответила на мой вопрос, — прошептал он, перехватывая мои руки.

— Я показываю тебе свой ответ, — я прижалась губами к его щеке, поцеловала так нежно, как только могла.

— Я обожаю твой запах, — выдохнул он, покусывая меня за подбородок. — Значит, ты согласна?

Я поцеловала его в губы и кивнула. Демир обнял меня, приподнимая мою футболку на спине, и в этот момент машина остановилась у ворот виллы.

Мы вышли, он держал меня за руку и вёл к дому, когда неожиданно остановился и повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым.

— Я хочу тебя спросить кое о чём, — в его голосе появилась незнакомая мне осторожность. — Ты хочешь, чтобы я отпустил тебя на пару дней в Петербург?

— Что?

— …Я сейчас очень рискую, но я не могу радоваться тому, что ты рядом, зная, что делаю тебя несчастной. Поэтому, если ты хочешь поехать, ты уже сегодня можешь оказаться в Петербурге. Лука отвезёт тебя в аэропорт, ближайший самолёт в час дня.

Я смотрела на него с недоверием. Мои губы медленно расползлись в широкой улыбке — я не могла её контролировать. Он действительно готов был меня отпустить на время, дать свободу, и от этого я вдруг почувствовала, что нужна ему по-настоящему.

Но когда Демир увидел мою улыбку, он замер. Его взгляд стал ледяным, и он процедил сквозь зубы:

— Хорошо. Я скажу Луке отвезти тебя в аэропорт. Собирайся.

Он развернулся и пошёл к дому, а я осталась стоять на дорожке, всё ещё улыбаясь. Я посмотрела на Босфор, на чаек, на закатное небо и прошептала:

— Я ещё вернусь сюда.

На глаза навернулись слёзы, и я почувствовала, как сердце заболело. Я прижала ладонь к груди и поняла: я влюбилась в него.

По-настоящему.

И это чувство было страшнее любого контракта.

24

24

24

Я бросила телефон на кровать и достала сумку. Вещей было немного: джинсы, пара футболок, бельё, косметичка. Я складывала их, не глядя, мысли крутились вокруг одного — он действительно отпускает меня. Дал обратный билет. Я могу улететь через несколько часов домой! Но почему от этой мысли мне грустно?

Телефон завибрировал. Эмре.

«Карина, как ты? Всё в порядке? Этот псих ничего тебе не сделал?»

Я села на кровать и набрала его.

— Карина, слава богу, — он ответил сразу, голос звучал взволнованно. — Я уже думал, ты трубку не возьмёшь. Как ты? Где ты?

— Дома, — сказала я. — То есть на вилле. Собираю вещи.

— Собираешь вещи? Он что, выгоняет тебя?

— Нет, — я усмехнулась. — Он меня отпускает на несколько дней. Дал билет до Петербурга. Сказал, что я могу уехать.

В трубке повисла пауза.

— Отпускает? — переспросил Эмре. — Просто так? Демир Османоглу никогда никого не отпускает просто так. Ты уверена, что это не ловушка?

— Он дал мне выбор, — я сложила свитер и сунула его в сумку. — Сказал, что если я хочу навестить дом, он не будет держать.

Эмре хмыкнул.

— Слушай, я не верю ни одному его слову. Но раз уж так вышло... У меня есть предложение. Я через неделю уезжаю в Италию. У меня там родственники, и работу уже нашли — небольшая галерея во Флоренции, нужен реставратор. Поехали со мной.

Я замерла со сложенной футболкой в руках.

— В Италию?

— Да. Уедешь из этого проклятого дома, разорвёшь контракт. Я знаю, он будет в бешенстве, но хоть одна его муза сбежит до того, как он высосет из неё все соки.

— Что ты имеешь в виду? — я села на кровать.

Эмре замялся.

— Я навёл справки, Карин. Про всех, кто был до тебя. Последняя его муза была из Норвегии, Ингрид. Она покончила с собой через месяц после того, как он её выбросил. Наглоталась таблеток в своей мастерской. Я специально узнавал у её знакомых в Осло, они подтвердили.

Я в ужасе уставилась в пол.

— …Что?

— Но никто не винит Демира, — продолжал Эмре. — У неё якобы была депрессия, творческий кризис, всё такое. Но я думаю, это он довёл её. Как и всех остальных.

Я молчала, пытаясь переварить услышанное.

— У тебя есть неделя подумать, — сказал Эмре мягче. — Я улетаю в следующий понедельник. Если решишься, напиши. А пока просто поезжай домой, отдохни, приди в себя. Ты измотана, это видно.

— Спасибо, Эмре, — прошептала я. — Я подумаю.

— Береги себя, Карин. И не доверяй ему.

Я сбросила вызов и ещё несколько минут сидела, глядя в стену. Ингрид. Самоубийство. Перед глазами всплывали сны: мёртвая девушка во флорентийской спальне, старуха в поезде, цепочка, которая обожгла его руку…

Я тряхнула головой и застегнула сумку. Потом спустилась вниз.

На кухне уже суетились. Зейнеп резала овощи на доске, а у плиты стояла Сафие-ханым — пожилая женщина с седыми волосами, собранными под платок, которая помешивала что-то в огромной кастрюле.

Увидев меня, они обе замерли и переглянулись.

— Карина, — виновато начала Зейнеп. — Не желаете поесть перед отъездом? Сафие-ханым приготовила суп.

— Я не голодна. Спасибо.

Я налила себе воды и пила её, стоя у стойки, а сама смотрела на них поверх стакана. Они снова переглянулись — быстрый, тревожный взгляд, который они, наверное, считали незаметным.

— Зейнеп, — сказала я, ставя стакан на стол. — Ты ведь давно здесь работаешь?

— Год, — ответила девушка, не поднимая глаз от лука.

— А вы, Сафие-ханым?

Повариха замерла с половником в руке.

— Долго. Очень долго.

— И вы видели других девушек, которые приезжали сюда? — спросила я прямо. — Таких, как я? Которые подписывали контракт с Демиром?

Тишина. Зейнеп опустила нож, Сафие-ханым поставила кастрюлю на плиту и медленно повернулась ко мне.

— Не надо об этом, кызым.

— Надо, — упрямо ответила я. — Я хочу знать. Они уезжали? Или исчезали?

— Уезжали, — быстро сказала Зейнеп. — Все уезжали. Через месяц, через два. Садились в машину и уезжали.

— А их вещи? — я шагнула к ним. — Их картины?