какой-нибудь демонопоклонницей, явившейся соблазнять его. Она никогда не смогла бы стать прежней. Он сам бы пожелал, чтобы она вернулась в могилу.

Шарлю хотелось бы помочь Мари д’Онуа. Поддержать ее как-нибудь, как подобает близкому другу. Хорошо бы пожать ей руку, думает он вдруг, но только если она сочтет это допустимым. Ему хотелось бы… Хотелось бы ему ее поцеловать? Эта мысль приводит его в смятение. Нет, это слишком, она бы не позволила! Он не желает признаваться себе в таких мыслях, ему просто хочется человеческой близости… правда ведь? Хочется видеть кого-то, и чтобы его видели. «Желаю. Желаю».

В дверях появляется Берта и что-то шепчет на ухо мадам д’Онуа. Та качает головой, и по толпе проносится недоуменный ропот. Медленно, слегка пригнувшись, входит Рейни.

– Так-так-так, – говорит он. – Знаменитый салон мадам д’Онуа. – Он снимает шляпу. – Вы, стало быть, феи, дамы и господа? Современные феи. Les précieuses. Какая прелестная сценка, не правда ли?

– Добрый вечер, Рейни, – говорит Шарль, инстинктивно принимая на себя главную роль: ему кажется, что Рейни лучше реагирует на мужчин. – Какой злой ветер занес вас сюда, беспокоить этих людей на ночь глядя?

– О, весьма сожалею, – говорит Рейни, безучастно моргая коричневыми веками. – Просто я был очень занят карманниками, бродягами, борделями и так далее. Париж никогда не спит, Перро, особенно всякие отбросы, вот потому-то я только сейчас нашел время, чтобы доставить это lettre de cachet. Но я предпочитаю доставлять их лично, поскольку они исходят непосредственно от его королевского величества, нашего короля Людовика Четырнадцатого, – и я считаю это большой честью. Это письмо для… – Он щурится и читает имя полностью, словно наслаждаясь вкусом каждого слога: – Для Шарлотты-Розы Комон де Ла Форс. Если вы здесь, мне велено отвезти вас в бенедиктинское аббатство Жерси-ан-Бри.

– Это я, – произносит Шарлотта-Роза ясным дрожащим голосом, делая шаг вперед.

– Если вы соблаговолите пройти со мной, то можете сначала собрать свои вещи, мадам, хотя я полагаю, что мушки, веера и прочие женские штучки вам в монастыре не пригодятся.

– Нет! – восклицает Мари д’Онуа. – Нет! Она не сделала ничего дурного. Это все родня молодого человека. Брак был одобрен королем!

Анжелика откладывает веер и спешит к Шарлотте-Розе с утешительными объятиями. Она-то думала, что королевское предписание касается ее, и теперь от потрясения впала в легкую истерику.

– О, милая моя девочка, эти ужасные люди! Мы не позволим им!

Сама Шарлотта-Роза стоит в полном молчании, чуть пошатываясь, с отстраненным видом, словно смотрит сама на себя, разыгрывающую роль на сцене. Она никак не может поверить, что это происходит с ней, что ее собираются запереть где-то далеко, без мужского общества, среди тех, кто дал обет безбрачия, словно она попала в сюжет собственной сказки.

Рейни цокает языком.

– Успокойтесь, пожалуйста, дамы. Здесь сказано, что причины скорее литературного характера – королю просто не нравится слово «яд», изволите ли видеть. Он не понимает, к чему в детской сказке, предназначенной для исправления морали – если именно этому посвящены ваши вечера, во что мне, надо сказать, с трудом верится, – употреблять такие гадкие словечки, как «яд».

– Кто вам сказал? – спрашивает Мари полушепотом.

– Да так, одна маленькая мушка на подоконнике. Знаете ли… – Теперь он обращается к ней мягко, доверительно. – Небольшой совет, Мари-Катрин. Я всегда говорил, что теперь, когда вы в Париже, вам лучше исходить из того, что король видит и знает все. В этом случае вы всегда будете вести себя самым подобающим образом, не так ли? И вы знаете, что король проявляет особый интерес к вашей компании, мадам, не так ли? Очень большой интерес.

Мари покорно кивает. В этот миг она забывает о том, что нужно скрывать свои чувства.

Когда Рейни выходит в коридор, Шарль спешит за ним, стараясь не думать о только что слышанном разговоре между Рейни и Мари – он пока еще не в состоянии осмыслить его последствия.

– Подождите, – говорит он у двери. – Остановитесь на минутку, пожалуйста. Что это значит, Рейни? Вы действительно арестуете Шарлотту-Розу за слово «яд»? Отправите в заточение молодую женщину, лишите ее будущего за слово, которое у всех на устах? Как будто вас оно не преследует? Против кого направлена эта история – против вашего врага, Атенаис?

– Я сказал, что она ваш враг, Перро, а не мой. Король попросил заморозить все юридические бумаги, связанные с Атенаис, а ее имя должно быть исключено из судебного досье, чтобы избежать дальнейшего скандала. Я приговорил к смерти тридцать четыре человека, Ла Вуазен будет сожжена, но суд над Атенаис теперь не состоится. Нет. Благодаря таким трусам, как вы, она все еще имеет некоторое влияние при дворе, и сама чудовищность ее преступлений стала ее защитой. Те из вас, кто посещает этот салон, должны помнить об этом, когда хотят посмеяться над ней.

– Это же просто сказки, Рейни! Выходит, вы делаете это для того, чтобы наказать меня?

– О, вы уже не настолько важная персона, Шарль Перро, – говорит Рейни, выводя Шарлотту-Розу за дверь.

На несколько мгновений после их ухода в прекрасной коралловой комнате Мари воцаряется смущенная, горестная тишина. Шмыганье носом. Пощелкивание языком. Урчание в чьем-то животе.

– Я не хочу напоминать, что говорил вам об этом, – наконец восклицает странно писклявым голосом аббат, обращаясь к оставшимся. Глаза у него опухшие от волнения, и он нервно дергает себя за вощеные завитки волос. – Но вы не можете отрицать, что я много недель подряд указывал на нечестивый языческий подтекст этих contes de fées, что всегда может довести таких женщин, как вы, до неприятных последствий. Да, ваши умы – украшение Парижа, однако невольно задумываешься, не лучше ли было бы вам сосредоточиться на умеренном количестве стихов, изучении Библии и домоводстве вместо переодетых волков и тому подобного. Я не столь наивен, чтобы не знать, как люди в этом городе насмехаются над моими жизнерадостными стихами о лавандовых каретах и прочими легкомысленными развлечениями! Но в них, по крайней мере, нет ни богохульства, ни разврата, ни измены. Итак, я все сказал.

Бокал с вином в руке Мари на мгновение вздрагивает, так ей хочется швырнуть его аббату в лицо, но она решает сжалиться над этим несчастным.

А вот Перро – нет. Гнев захлестывает его, кипит в крови. Если этот желчный монолог не саморазоблачение «мухи», то что же это? Разумеется, это он, вот и доказательство!

– Что за отвратительные речи, аббат, – желчно произносит он. – Неужели отрывок из пьесы Мольера?

Сказка о волшебном зеркале

Беда не в зеркале, а в нас.

Атенаис смотрит на себя в зеркало. Ее белое, как сметана, лицо с красивыми скулами и