просить вас остановиться, граф, – произносит он таким тоном, будто отдает команду охотничьей собаке, – я был бы весьма признателен за такую любезность.

Дело в том, что начальник полиции персонально отвечает за доставку каждого lettre de cachet, – и вот он явился, чтобы вручить это предписание Анриетте.

– Прошу прощения, что не смог приветствовать вас лично, мадам де Мюра, – добавляет он. – Или, может быть, я могу называть вас просто Анриеттой? Думаю, да. Мне нужно было вымыть руки. Очевидно, ваш муж уже сообщил вам в своей неповторимой манере, что я принес известие о резкой перемене в ваших обстоятельствах? Увы, увы.

– Я слышала только площадную брань и звериный рык, – говорит Анриетта, переводя дыхание и вновь обретая дар речи, – если вы это имеете в виду под его манерой, хотя лично я назвала бы это полным отсутствием манер.

– Потаскуха, – шипит граф. – Вы слышите, как она со мной разговаривает, Рейни?

– Слышу, граф, слышу. Весьма сожалею, что вам пришлось терпеть это так долго. Но не беда – я здесь именно для того, чтобы поправить ваше положение. Ах, Анриетта, Анриетта… – Он качает головой – ужасно медленно. – Ваша матушка желает довести до вашего сведения, что она лишает вас наследства, и, боюсь, в вашей литературной карьере наступает вынужденный перерыв. Что касается вашего брака – что ж, судя по всему, он уже в предсмертной агонии. Как изволите видеть, тут у меня, – он взмахивает бумагами, зажатыми в его ручище, – донесение, обвиняющее вас в крайне непристойных поступках и воззрениях.

– Я никогда и близко не подходила к Ла Вуазен! – восклицает мадам де Мюра, до которой уже дошли слухи о об аресте гадалки. Она надеется, что произошло недоразумение. Да, она действительно пыталась забеременеть, но не таким способом, а всего лишь «распаляя» мужа острой пищей, как ей советовали! Она никогда не делала абортов при помощи полыни или иссопа.

– О, мне это известно, мадам, известно, – отвечает Рейни, кривя уголок рта. – Поверьте, я знаю, кто к ней приходит и уходит. Я говорю о лесбий-стве. О противоестественных отношениях между женщинами, на манер поэтессы Сафо, которую так открыто обожают наши прециозницы. Вас удаляют от общества, Анриетта де Мюра. У меня на руках приказ Людовика Четырнадцатого – запереть вас в замке Лош, если только мне удастся убедить графа не убить вас раньше.

– Нет, – лепечет она. – Нет! Я этого не де…

– Делали-делали, – отвечает Рейни, – еще как делали. И, судя по всему, не с кем иным, как с его дочерью, хотя об этом здесь не упомянуто, однако вы должны понимать, что король не позволит вам развращать особу королевской крови.

Он показывает Анриетте письмо, написанное рукой принцессы де Конти, она пробегает его глазами – торопливо, жадно, словно это одновременно и яд, и противоядие:

…Некоторые говорят, что день начинается с Бога, однако я сегодня, как и каждый день, начала с мыслей о предмете своей любви, ибо думаю о ней беспрестанно…

…Моя судьба, я убеждена в этом, – сплетать мои руки и ноги с вашими, целовать вас бесконечно, везде и всегда.

Милая моя, я не могу думать ни о чем ином, кроме того, что я безумно люблю вас…

О, как Анриетта заливается слезами! Какое это несчастье, дикое, чудовищное, – в один миг обрести и потерять свою единственную настоящую любовь.

Сказка о гусятнице

Анна готовит oeuf miroir – «зеркальные яйца». Она бьет огромное гусиное яйцо о край сковороды, так что на белой скорлупе появляются маленькие трещинки, как на замерзшем озере, а затем подцепляет скорлупу ногтями и выливает яйцо в шкворчащий жир.

Анна на минуту накрывает сковороду крышкой. Руки у нее красные, загрубевшие после тридцати лет готовки в разных домах, распухшие, покрытые шрамами от металлических противней, кипящего масла и языков огня. В этих руках есть что-то трогательно мужественное. Когда Анна снимает крышку, прозрачный, вязкий, сверкающий на солнце белок уже побелел, а крупный желток сладострастно подрагивает под этой тусклой короной – такой золотистый, словно, выпятив круглый живот, и впрямь притворяется слитком золота.

Анна подкладывает ложкой еще жира. Края начинают заворачиваться, покрываясь тонкой ржавой корочкой, и Анна выкладывает громадное яйцо на тарелку.

Гусыни несутся редко и в основном летом. Сегодня утром двенадцатилетняя гусятница с красивой длинной белой шейкой и волосами цвета ржи, в какую легко мог бы влюбиться принц, если бы только от нее не воняло гусиным пометом, проснулась рано, собираясь гнать свое стадо на речку, и, после того как они на нее нашипели и пощипали за ноги – гуси ведь добрым нравом не отличаются, – нашла яйца, которые тут же отдала фермеру, а тот уложил их в сено да отвез на рынок, где Анна их и купила. «Гусиные яйца! – подумала она. – Вот красота!»

Мими с довольным видом макает хлеб в желток, и из него брызжет фонтан чистого золота. Они все сидят за одним столом: Мими, Жюдит, Тереза, Франсуаза, Берта и Мари. Мари не любит церемоний, когда нет гостей, – ей хочется, чтобы вся семья ела вместе и чтобы на столе была простая хорошая еда. (Только Белль-Белль приходится запирать на это время наверху.) Анна вынуждена признать, что Мари – недурная хозяйка, хотя и странная. По всему видно, что она хранит множество секретов: так, Тереза с Франсуазой, несомненно, родились уже после того, как распался брак мадам с бароном, хотя в глазах Господа она все еще остается его женой, и обе они ни капли не похожи на свою старшую сестру, Жюдит. Однако Анна полагает, что ей не пристало задаваться вопросами о морали вышестоящих особ.

– Можно мы поиграем в бирюльки? – спрашивает Франсуаза. Сегодня она гладко причесана и, как всегда, легко отвлекается. Бирюльки в последнее время ее любимая игра. Для нее нужна куча маленьких палочек и твердая рука.

– Сначала доешь яйцо, – говорит Мари. – Оно у тебя почти не тронуто. И ешь ножом и вилкой, как полагается.

– Мне скучно.

Франсуаза изображает скуку, закатывая глаза, и вздрагивает всем телом.

– Не груби. Гусиные яйца – это вкусно.

– А обезьяны их едят?

– Будем считать, что я этого не слышала.

– Ешь свое яйцо, mon chouchou, – говорит Мими младшей девочке. – Яйца – они очень полезные. От них будешь расти большой и сильной, как амазонка. Ты слышала на рынке какие-нибудь сплетни, Анна?

– Да ходит один нехороший слушок, – отвечает Анна, глядя на Мари, чтобы оценить ее реакцию, – хотя, может, это и пустяки. Но я слышала от другой кухарки, той, что живет напротив мадам де Мюра, что к мадам вчера вечером приходил начальник полиции.

– О-о, вот это да! – восклицает Мими, не в