тюрьму просто за беспокойный нрав или в качестве одолжения друзьям Людовика. Мари бьет нервная дрожь, когда она переходит через разводной мост и оказывается в пасти ворот: это похоже на вход в гигантскую тучу, сгусток подавленной темной энергии, которая однажды вырвется наружу и сметет весь Париж. Мари ведут по серым коридорам. У самых богатых заключенных есть слуги, которые сидят в тюрьме вместе с хозяевами и трудятся не разгибая спины. Кто-то пронзительно кричит, кто-то показывает пенис, на кого-то натягивают смирительную рубашку.

Анжелика в своей камере на самом верху каменной лестницы без косметики на лице выглядит непривычно. Она почти неузнаваема, хотя в этом загубленном шедевре все еще можно разглядеть следы былой красоты.

– Я так рада, что они позволили вам навестить меня в последний раз! Вы были правы, Мари, – говорит она с мягкой хрипотцой. – Совершенно правы. Я только это вам и хотела сказать. Знаете что? Я рада, что меня убьют, нет, правда рада. Я просто не думаю, что смогла бы прожить долго в таком месте. Это не для меня – кругом плесень, ни шербета, ни шампанского, никакого блеска. Здесь нет… нет красоты! А ведь это все, ради чего я жила, Мари. Страсть и красота. Скажите об этом в салоне, Мари, – нашим друзьям, хорошо? Скажите им, что я всегда жила ради страсти и красоты.

– Конечно, – говорит Мари. Теперь, когда все уже свершилось, почему бы не позволить Анжелике подредактировать историю ее жизни. – Это правда.

– Позаботьтесь, пожалуйста, о мадам Мяу, она будет… – Анжелика всхлипывает, и при этой мысли маска бесстрашия сползает с ее лица, – она будет так скучать обо мне, милая киска. Ей нужно столько заботы, столько объятий, она будет думать, что я ее больше не люблю! Подумает, что я ее бросила, а я бы никогда так не поступила, никогда…

– Я знаю, – говорит Мари, заливаясь слезами. – Обещаю вам. Она будет со мной всегда.

Мари возвращается домой с мадам Мяу, которую забрала у соседки Анжелики и увезла в карете, и опускает кошку на пол, та бежит прямо к очагу, а там запрыгивает на колени к Мими.

Почему в памяти Мари вновь всплывают слова свидетеля, обличавшего Анжелику? «Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать». И еще что-то о повороте судьбы. Эти слова… почему они вдруг обрели такой неприятный, такой знакомый привкус? Непрошеная мысль мелькает в голове, обжигая ужасом.

Не дожидаясь Берты, Мари сама торопливо снимает плащ и вешает в гардеробной, бросив, как обычно, взгляд на крючок рядом, где всегда висит ее домино. Увидев, что черной бархатной маски на месте нет, Мари на мгновение замирает, давая себе время уложить это в голове, а затем слегка кивает, подавляя разочарование.

– Здравствуй, киска! – говорит в гостиной Мими и протягивает мадам Мяу согнутый палец, который та обнюхивает, а затем осторожно покусывает. – Ух ты, кошачьи поцелуйчики, да? – Мими щекочет кошке белый животик. – Они к нам не привязываются, знаете. Они любят всех, кто их кормит.

– Что ж, тебя она уже полюбила.

– Дети только что легли, – говорит Мими. – Хотя я, правду сказать, не думаю, что они спят. Когда я уходила, Тереза с Франсуазой играли под одеялом в кротов.

– Ты рассказала им сказку, Мими?

– Да, сегодня они попросили «Кошку в сапогах». Наверняка твой друг Шарль уже переложил ее по-новому, но мы любим старую, из той книги итальянца Базиле, которая была у тебя в детстве, где кошку – она там кошка, а не кот – называют «ваше кошачество». Вот это я люблю! Это уж кошка так кошка, каких поискать, правда? Как она хитростью добывает хозяевам хорошую одежду и еду! А хозяева за все ее труды, когда думают, что она умерла, только и говорят: «Возьми ее за ножку да брось за окошко».

– Ты всегда так хорошо рассказывала эту сказку, – говорит Мари, усаживаясь рядом.

– Спасибо, ma petite crotte. А кошка-то вовсе даже не умерла и говорит: «Вот и служи таким ослам! Плюнуть бы на вас, да вы и того не стоите!» А потом надевает плащ и уходит прочь.

– Кажется, ты только что назвала меня ослицей, – тихо говорит Мари, глядя в огонь, хотя от него болят глаза. – Ну что ж, Мими, возможно, так и есть. Ведь это ты – «муха» Рейни, теперь я понимаю.

– Вот глупости, – говорит Мими с натянутой усмешкой и настолько неубедительно, что Мари продолжает так, будто услышала признание:

– Только ты могла слышать, что сказала мне Анжелика после собрания! «Он слишком крепок здоровьем, чтобы можно было надеяться на скорый поворот судьбы». Она говорила это мне, думая, что здесь она в безопасности. А ты сидела у камина и подслушивала. И маску мою взяла, видимо, когда шла на тайную встречу.

– Знаешь, когда работаешь нянькой или кормилицей, – произносит Мими медленно, слегка краснея, с дрожью в голосе – словно объясняет не только Мари, но и себе, и эта речь явно заранее отрепетирована у нее в голове, – ты вроде как член семьи, но не совсем. Это просто работа, за деньги. Тебя могут уволить, как уволил меня когда-то твой отец, и никто тебе даже «до свидания» не скажет. Ты была моим сердечком, а попрощаться не захотела.

– Я… – начинает Мари. Может, и впрямь память ее подводит? Выходит, власть тогда была в ее руках? Какое ужасное открытие.

– Твой отец был такой мерзавец! – восклицает Мими, и глаза, окруженные морщинами, вдруг делаются яркими и живыми.

– Да, – соглашается Мари, и обе женщины улыбаются друг другу – робко, с надеждой.

– Тебе-то я бы худого не сделала, Мари, – добавляет Мими, вороша угли в очаге и уже сама увлекаясь своей речью. От полена летят крошечные искорки. – Я знаю, ты стараешься играть теми картами, которые тебе выпали. У тебя занятно голова устроена, я всегда так считала. Уж как я обрадовалась, когда ты пригласила меня сюда, – не забыла, выходит, за столько-то лет! А уж детки – девочки мои! Детей я правда люблю. Но эти женщины в твоем салоне – ты уж прости, но нет у меня к ним сочувствия, вот нет и нет. Они же просто… просто крадут сказки у работниц, таких, как я, моя мать и бабушка, у целых поколений женщин, у всех этих матушек-гусынь, которые любили, заботились и предостерегали друг дружку от беды. А эти обвешают историю сотнями бриллиантов, придумают имена пошикарнее, как у аристократов, и делают вид, будто спасают современную литературу! Воображают, что они лучше нас, а ведь то письмо принцессы к Анриетте де Мюра – сущая мерзость. Я впустила Белль-Белль, чтобы она стащила его для меня, – обезьянка для этого в самый