Хмурый без разговоров уже впился зубами в хлеб с салом — партизанский рацион изобилием не отличался. Я не стал отказываться — стосковался уже по хлебу.

— Что у вас в городе творится, Антон Петрович? — спросил Хмурый, не переставая жевать.

— Звереет немчура, ребятки. — Мужик тяжело вздохнул. — Как город сдали, они словно с цепи сорвались. Комендантский час, сплошные патрули.

— Ну, это мы знаем — видели своими глазами, пока до тебя добирались, — произнёс Хмурый.

— Обыскивают дома, хватают всех подозрительных… А что с нашими пленными бойцами творится… — Антон Петрович сглотнул, а его пальцы нервно сжали край стола. — На бывшем аэродроме «Куликово поле» загоны из колючей проволоки нагородили. Днем-то по жарище стоят, наши… А эти твари даже воды не дают! Смертность — жуткая! А на Корабельной стороне уже братские могилы роют… не успевают хоронить… Объявления на каждом столбе: «За помощь красноармейцам — расстрел на месте. За укрывательство партизан — расстрел всей семьи». Вчера на Нахимовском проспекте трёх человек повесили. Просто так. Для острастки.

Он помолчал, наливая себе чай, чтобы промочить пересохшее горло.

— Но подполье работает. Мы передаём сведения в «Центр», прячем раненых… Немцы ввели карточки на хлеб, закрыли базары, согнали народ на принудительные работы. Кто не вышел — того в СД[2] забирают. А ещё… — он замялся, — ещё говорят, что в лесу, за городской чертой, творится неладное…

— Ну, про это, отец, мы получше твоего знаем. Как-нибудь поведаем. Ты лучше вот что скажи: как нам вот этих вот голубчиков найти? — И Хмурый выложил на стол несколько «зольдбухов» уничтоженных сегодня утром фрицев.

Антон Петрович надел очки и взял в руки одну из солдатских книжек.

— Двадцать второй сапёрный батальон? — задумчиво произнёс он. — А это не тот, про который столько слухов по Севастополю гуляет?

— Ну-ка, ну-ка? — протянул Хмурый, отодвигая в сторону кружку с чаем. — Чего там интересного про него болтают?

— Да дурь какую-то и чертовщину. Шепчутся, что какой-то старик-бригадефюрер СС из самого Берлина прилетел. С ним какие-то ящики со странным оборудованием привезли. И ещё говорят, — он опять замялся, — что будто бы колдун он…

[1]Фельджандармерия (нем. Feldgendarmerie) — это полевая жандармерия, выполнявшая функции военной полиции в армиях немецких государств (включая Германскую империю и Вермахт) с середины XIX века до конца Второй мировой войны.

[2]СД (нем. Sicherheitsdienst, Служба безопасности рейха) — это партийная разведка и контрразведка СС, которая в оккупированном Севастополе стала главным органом нацистского террора, тайной полиции и организатором массового уничтожения людей.

Глава 19

Шифровальная машина в углу штабной палатки, расположившейся у края бывшего аэродрома русских «Куликово поле», громко отстучала последнюю переданную комбинацию и замерла. Бумажная лента, тихо шурша, выползла наружу, и Вайстор подцепил её негнущимися пальцами. Потеря «Гиннунгагапа», провал операции, в которой мог погибнуть и сам бригадефюрер, спасшийся лишь каким-то чудом, болезненно ударили по его самолюбию. Так его еще никто не макал в дерьмо с головой.

Текст из Берлина, в ответ на сообщение о полном провале миссии, был коротким и лаконичным: «Операцию продолжать, несмотря на потери в живой силе и технике. Рейхсфюрер требует результата. Использование архаичных протоколов магического воздействия санкционировано. Конец связи».

— Берлин не принимает оправданий, — тихо произнёс старик присутствующим в палатке Штайнеру, Кранцу и старающемуся не отсвечивать Хоффману.

Старик нервно скомкал ленту и бросил её в жестяную пепельницу, стоявшую на краю стола. От гневного взгляда эсэсовца бумага сначала задымилась, а затем вспыхнула, корчась и сворачиваясь штопором. После этого она рассыпалась чёрным пеплом. И Штайнер, и Кранц ощутили, как всплеск магической активности, исходящий от старика, буквально наэлектризовал воздух в палатке.

— Техника утрачена полностью! Без возможности восстановления! — продолжал бушевать Вайстор, «поедая» светящимися глазами своих помощников. — В Берлине негодуют! Нас не поймут, если результата не будет! Лесной Дух, да еще и неизвестная могучая сила — это лакомый кусок, если нам удастся их подчинить и выкачать из них энергию! Нам дано разрешение на использование ритуала совершенно иного порядка…

Хоффман, стоявший у входа, напрягся от этих слов. Штайнер помрачнел, по всей видимости, он знал, что за этим, но не проронил ни слова. Кранц, сидевший в углу на складном стуле, медленно поднял голову:

— Что ты имеешь в виду, Карл?

Вайстор открыл саквояж, с которым прибыл из Берлина, и достал оттуда толстый фолиант в потёртом переплёте, стянутый ремнём из грубой кожи. На обложке, выжженной кислотой, угадывались руны Старшего Футарка, сплетённые в смертоносный узор, от которого у Штайнера непроизвольно сжалось внутри. Его «печальное» состояние было результатом одного эксперимента, почерпнутого со страниц именно этой древней книги.

— Мы не будем больше использовать магический техно-эрзац типа «Гиннунгагапа», — произнёс бригадефюрер, потрясая древним фолиантом. — Настоящая магия рождается не от вакуумных ламп и электричества! Мы вернёмся к истокам, камрады — к «языку», который понимает любая сила — к культу «Горячей крови и железной воли»!

— Вот что, ребятки, готовьте алтарь по всем правилам! — И Вайстор передал книгу в руки Кранца. — Главное — приготовьте жертвенные столы из проконнесского мрамора[1], поищите в древних развалинах — их здесь хватает. Железные шесты, вороньи головы, индийская чёрная соль[2]… В общем, всё по списку. И скрупулёзно отберите пленных для заклания — методика в фолианте присутствует.

— Как для заклания? — Хоффман, до этого молчавший у входа в палатку, резко обернулся. В нём давно зрело глухое неприятие всего, что делали эсэсовцы, но теперь это перешло все мыслимые и немыслимые пределы. — Герр бригадефюрер! — Голос майора звучал беспристрастно, но внутри у него всё дрожало от гнева. — Пленные красноармейцы находятся под защитой Женевской конвенции 1929 года. Использование их в качестве… расходного материала для оккультных экспериментов… это военное преступление! — После гибели его батальона майору было уже всё равно, гнева старого эсэсовца он не боялся, ровно как и гнева своего непосредственного командования.

Вайстор даже не взглянул на него, когда глухо прокаркал:

— Майор, ты сражаешься за Рейх или за бумажки, которые нацарапал какой-то еврейчик в Женеве?

Затем старик резко развернулся, и его ледяные глаза буквально впились в офицера вермахта. — Русские совместно со своей нечистью уже уничтожили весь твой батальон, Хоффман! Хочешь, чтобы они уничтожили