всех нас? А они это сделают и не будут пускать сопли, когда настоящих арийцев не останется на этой земле!

Кранц медленно поднялся и подошёл к майору:

— Карл прав, Фридрих. Мы должны это сделать для нашей победы. Жизненная сила этих унтерменшей, недостойных даже чтобы дышать с нами одним воздухом, даст отличный магический поток. И с его помощью мы сможем отомстить нашим врагам за гибель твоих солдат.

Слова Кранца прозвучали как попытка смягчить неизбежное, но Хоффман видел в них лишь циничную попытку придать жуткому древнему ритуалу некое оправдание.

— Распорядитесь, майор, чтобы охрана подготовила отдельный загон для пленных, которых мы отберём, — сухо произнёс Штайнер. — На этом ваша задача заканчивается, герр Хоффман! Идите и старайтесь думать о величии арийской расы, а не о каких-то там недочеловеках.

— Вольфи, — проскрипел старик, — передай техникам, чтобы разобрали остатки резонатора и вспомогательных узлов. Как закончат, первым же самолётом пусть отправляют всю технику в Берлин Зиверсу. Они нам больше не понадобятся, а он найдёт им лучшее применение. Всё, хватит, — старик резко хлопнул в ладоши, — за работу!

Штайнер кивнул, разворачиваясь на каблуках, и вышел из палатки. Кранц, прижимая к груди фолиант, последовал за ним — когда старый эсэсовец требовал выполнения своих приказов с подобной интонацией, стоило бежать их выполнять со всех ног.

Хоффман задержался на мгновение, бросив взгляд на пепельницу, в которой ещё тлели остатки берлинской шифровки. Внутри него что-то окончательно надломилось — он так и не смог принять «новые» методы ведения войны, насаждаемые эсэсовцами.

Это была уже не война, в том смысле, в котором её понимал майор. Это была бойня, санкционированная высшим руководством рейха. Убивать пленных в понятии настоящего воина и офицера, каким считал себя майор, было недостойно, бесчестно и позорно. Он больше не желал в этом участвовать. Он хотел уйти, но не знал, как это сделать…

Хоффман вышел из палатки в полном раздрае чувств. Солнце уже клонилось к горизонту, раскаляя бетонные плиты бывшего Севастопольского аэродрома, временно превращенного в лагерь для русских военнопленных. Горячий ветер, гонявший по потрескавшейся взлётной полосе пыль и сухую траву, нёс с собой тяжёлый запах пота и крови.

Хоффман шёл медленно, вокруг суетились часовые, покрикивали на измождённых пленников, многие из которых не доживут до утра, умерев от ран. Большинство из этих несчастных были обречены, а некоторых вообще забьют на алтаре Вайстора не сегодня-завтра, словно бессловесный скот. Как будто на дворе не просвещённый двадцатый век, а жуткие языческие времена.

Майор остановился у деревянной наблюдательной вышки. Внизу, в одном из огороженных колючкой секторов, плотными рядами сидели и лежали пленные красноармейцы. Человек триста, не меньше. Их состояние было весьма плачевным — ведь в этот сектор сгоняли и стаскивали всех тяжелораненых, которым никто не собирался оказывать никакой медицинской помощи. Скорее всего, их просто добьют в ближайшее время.

Хоффман скрипнул зубами и отвернулся. Где-то в стороне, за линией полуразрушенных бомбёжкой ангаров, уже начали стучать топоры и молотки, а также мерно скрежетали лопаты о каменистый грунт. Батальон майора, погибший почти в полном составе в лесном ущелье, теперь был заменён бойцами полевой жандармерии, приданным по приказу командования фронтом спецгруппе бригадефюрера СС Вайстора.

Вскоре на поле выполз и сам старик. Похоже, он решил не доверять разметку «жертвенника» своим подручным, а сделать всё сам. Движения старика были точны и лишены суеты. Склонившись над грунтом, он собственноручно чертил линии, по которым солдаты охраны копали неглубокие траншеи.

Когда дело близилось к закату, на подготовленную площадку с тяжелых грузовиков сгрузили две массивные мраморные плиты с остатками древней резьбы. Штайнер, всё-таки, нашел под жертвенник именно то, что требовал старик. Теперь эти белоснежные камни, некогда уже служившие языческим богам, были готовы вновь вспомнить те далёкие времена.

Из-за пологой насыпи, под конвоем эсэсовцев с автоматами наперевес, показались первые пленные. Двадцать человек в пыльных гимнастёрках, чудовищно измождённые. Конвой загнал их в специально отгороженный загон, отделённый от остальных красноармейцев.

Вайстор медленно обошёл шеренгу, оглядывая русских своим ледяным взглядом.

— Ты! — Старик ткнул указательным пальцем в жилистого красноармейца с широкими плечами. — И ты. И эти пятеро. Остальных — обратно.

Эсэсовцы оставили отобранных генералом бойцов, остальных погнали под дулами автоматов обратно.

Отбор ритуальных жертв не ограничился одним проходом. Вайстор, словно опытный мясник на скотном дворе, возвращался к загону ещё дважды. Его сухой, негнущийся палец методично указывал на тех, кто, по расчётам бригадефюрера СС, обладал достаточной «жизненной ёмкостью».

Это были крепкие, жилистые мужчины, с горящими от злости глазами, а иногда — просто самые молодые, чья кровь ещё не успела «выгореть» после пленения. Эсэсовцы конвоировали новые партии, отсеивали, перегоняли обратно, пока в отдельном и усиленно охраняемом секторе не оказалось ровно тридцать человек.

Пока генерал СС занимался «отбором сырья», Кранц, не теряя ни минуты, руководил подготовкой ритуального поля. Солдаты полевой жандармерии, приданные спецгруппе, с глухим, тяжёлым стуком забивали в каменистую почву высокие, обожжённые дубовые шесты.

На их верхушках уже были прочно насажены отрубленные головы чёрных воронов. Птиц специально отстреливали в ближайших перелесках ещё днём, по личному приказу Кранца; теперь их безжизненные мутные глаза отражали последние багровые отблески заката.

Фельджандармы, привыкшие расправляться с партизанами и дезертирами, работали молча и быстро, чувствуя неестественную, давящую тяжесть воздуха, от которой ныли виски и пробирал холодок между лопатками. Они словно чувствовали, что вот-вот здесь должно произойти что-то страшное и ужасное.

Выкопанные по разметке Вайстора неглубокие канавки, образующие сложный геометрический узор, сначала заполнили обычной каменной солью, взятой с армейского хозяйственного склада. Она поскрипывала под сапогами рассыпающих её солдат, покрывая дно траншей ровным белым искрящимся слоем.

Затем Кранц достал из металлического контейнера увесистый мешок и прошёлся с ним вдоль линий. Он скупо сыпал чёрную соль тонким слоем поверх обычной, шепча себе под нос магические формулы из фолианта. Чёрные крупицы с фиолетовым отливом ложились поверх белого слоя, образуя жуткий, контрастный рисунок.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, но работы не прекратились. На площадку направили мощные армейские прожекторы. Их слепящие, пересекающиеся лучи выхватывали из кромешной темноты силуэты солдат, белоснежные мраморные плиты и тридцать фигур пленных, застывших в ожидании на пятачке земли, огороженной колючей проволокой.

Тени вытягивались, деформировались, сливаясь с очертаниями ритуального круга, превращая бывшую взлётную полосу в подобие театральной сцены, практически готовую к кровавой премьере. Вайстор же, убедившись, что всё идёт строго по плану, молча удалился в штабную палатку.

Внутри, при свете керосиновой лампы, на столе