разглядеть его получше. Ростом не выше ребенка. Хрупкое телосложение, тонкие, изящные конечности. Светлая кожа. И те самые большие, темные глаза, в которых, казалось, плескалась вся мудрость и наивность этого странного места. За спиной, плотно прижатые, поблескивали полупрозрачные крылья, тонкие и переливчатые.

— Я ненки! Леама! Ваша слуга! — наконец выпалило оно, сложив тонкие пальчики на груди в почтительном жесте. — Вы совсем ничего не помнить?

— Нет! — мое отчаяние вырвалось наружу почти криком, и боль в виске в ответ ударила с новой силой. — Говорю же — ничего!

Я спустила ноги с высокой кровати, и ступни утонули в невероятно мягком, густом ковре. Ощущение было таким неожиданным, таким приятным, что я на мгновение забыла о боли.

— Тогда пить! Пить! — Леама метнулась к полкам, уставленными причудливыми пузырьками и склянками, и схватила один небольшой флакон с изумрудной жидкостью и рубиновой пробкой. — Вот! Вот, хозяйка! Вы пить зелье — и стать легче!

Я взяла прохладный флакон с недоверием. Он приятно тяжелел в ладони. От жидкости исходил свежий, весенний аромат скошенной травы и чего-то неуловимого, цветочного.

— Кто ты? — снова спросила я, больше чтобы выиграть время, глядя на переливающийся эликсир.

— Я ненки! Леама! Ваша слуга! — повторила она, и ее крылышки нервно вздрогнули. — Вы совсем ничего не помнить?

— Нет, — на этот раз мой голос прозвучал тише, смиреннее. Я была слишком измотана, чтобы сопротивляться. Что бы это ни было, хуже уже не станет.

Я сняла рубиновую пробку и одним движением опрокинула содержимое в рот. Жидкость была прохладной, с терпким, травяным вкусом. Она обожгла горло, а затем…

Волна ледяного, но приятного облегчения разлилась по всему телу, от кончиков пальцев ног до макушки. Острая боль в виске отступила, сменившись легким, притупленным звоном. Напряжение в мышцах растаяло, словно его и не было. Я потянулась и с удивлением поняла, что мир больше не плывет. Более того, зрение стало невероятно острым — я видела каждую пылинку, танцующую в луче света от свечи, каждую трещинку на древней каменной кладке стен. А обоняние… я почувствовала тонкий, едва уловимый аромат диких цветов и меда, и исходил он, казалось, от самой Леамы.

— Лучше? — пискнула ненки, и в ее огромных глазах загорелась надежда.

— Да… — прошептала я, ощущая прилив странной, неестественной бодрости.

Я встала с кровати, и ноги уверенно понесли меня вперед, к огромному зеркалу в массивной, покрытой загадочными символами оправе. Оно стояло в углу комнаты, темное, почти черное, и манило к себе, словно живое. В его глубине таилась какая-то сила, обещание или угроза.

«Посмотри на меня…» — прошептал тихий голос в самой глубине моего подсознания.

С замиранием сердца я сделала последний шаг и заглянула в свое отражение.

Из глубины полированной поверхности на меня смотрела незнакомка. И в то же время… это была я. Черные, как смоль, волосы, тяжелой волной спадающие до самой поясницы, отливавшие синевой в мерцающем свете свечей. Темно-синие глаза, полные губы и стройное тело, очерченное тонкой черной сорочкой из шелка и кружева, которая лишь подчеркивала каждую линию, каждый изгиб. Это была красота опасная, отточенная, как клинок.

— Хозяйка очень красива! Все мужчины любить хозяйка! — завизжала Леама, хлопая в ладоши и порхая за моей спиной.

Ее слова прозвучали как эхо в пустоте. Я медленно подняла руку, и отражение повторило мое движение. Незнакомые пальцы с аккуратными ногтями коснулись незнакомого лица. Холодная кожа. Это была я. И одновременно это была не я. Внутри все сжималось в тугой, болезненный узел.

— Леама… — мой голос прозвучал тихо, но в нем зазвучала уверенность, которую я в себе не знала. — Расскажи мне, кто я. Правду.

Ненки замерла, ее огромные глаза наполнились неподдельным страхом. Она заерзала, переминаясь с ноги на ногу, ее крылышки нервно подрагивали.

— Я… я не могу помочь вспоминать… — запищала она, опуская взгляд. — Надо звать лекаря… Я всего лишь ненки. Я служить, убирать, приносить, помогать вам… пока не выплатить долг.

— Долг? — я нахмурилась, чувствуя, как в висках снова начинает пульсировать тревога.

— Да… — ее голосок стал совсем тихим. — Ненки служить, пока хозяин не отпустить. Мы… принадлежать.

В этот самый момент мой живот предательски и громко заурчал, грубо вернув меня к реальности. Леама встрепенулась.

— Ой-ой-ой! Глупая Леама! Хозяйка пора есть! — она метнулась к двери, ее крошечные ножки засеменили по мягкому ковру. — Я бежать вниз, на кухня, принести еды!

И она исчезла, оставив меня наедине с моим новым, пугающим отражением и тишиной.

Я осталась одна. Ощущение было странным — будто я застряла в чужом теле. Чтобы отогнать нарастающую панику, я подошла к полкам, уставленным разноцветными склянками. Странные, извивающиеся символы на этикетках были абсолютно нечитаемы для меня. Я протянула руку и взяла одну из них — тяжелая, с фиолетовой, мерцающей жидкостью и черным, отполированным камнем на пробке. Она была холодной и пульсировала в ладони с едва уловимой вибрацией.

— Нет! Нет! Хозяйка, нет! — пронзительный визг Леамы заставил меня вздрогнуть и чуть не выронить склянку. Она ворвалась в комнату, едва не роняя огромный деревянный поднос. — Яд! Яд! Умереть!

Я резко, почти инстинктивно, поставила её на место, как будто она обожгла мне пальцы.

— Эта склянка — смерть! — Леама, тяжело дыша, указала на неё дрожащим пальчиком. — Его пить — уснуть и не проснуться! Никогда!

Мое сердце бешено заколотилось. В этой комнате, в моей собственной спальне, стоял смертельный яд. Кто я такая, чтобы хранить нечто подобное?

Леама, придя в себя, водрузила поднос на массивный стол. От него поднимался дымок, несущий божественный аромат.

— Ваше любимое! — с гордостью объявила Леама. — Томленое мясо и овощи! Томить двенадцать часов!

Я опустилась на стул, взяла вилку и отломила кусок мяса. Невероятный, богатый, многослойный вкус взорвался у меня во рту, заставив меня закрыть глаза от наслаждения.

И именно в этот миг безмятежности за толстой деревянной дверью послышались тяжелые, мерные шаги. Глухие, увесистые, они приближались по каменному коридору. Леама замерла, прислушиваясь. Она посмотрела на меня, потом на дверь, и прошептала:

— Лекарь Ворнан…

Я машинально провела пальцем по кончику собственного уха — он был тонким, заостренным, но сейчас казался чужим, куда менее чутким, чем уши ненки.

— Вот это слух у тебя… — пробормотала я с легкой завистью, откусывая очередной