фальшивое спокойствие можно расковырять.

Вопрос только — как.

— Мне хотя бы идти куда?

— Для начала — туда, где тебя что-то дернет.

— Очень конкретно, спасибо.

— А что ты хотела? Карты с крестиком? Это твой подмир, Лиз. Я тут могу только подсказывать. Делать будешь ты.

Я вздохнула.

Не поспоришь.

И тут взгляд зацепился за афишу.

Она висела чуть поодаль на тумбе у дорожки. Яркая, дурацкая, до смешного вычурная. “Цирк на воде”. Огромные синие буквы, русалки, акробаты, брызги и обещание новых номеров.

И меня снова пробило.

Картинка.

Точнее — кусок памяти.

Письмо.

Экран.

Приглашение.

“Мы приглашаем Вас принять участие в Игре...”

Я схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.

Перед глазами на миг вспыхнул белый текст на черном фоне. Курсор. Ноутбук. Темная комната. Осень. Дождь за окном.

А потом все исчезло.

— А-а... — выдохнула я.

— Что? — сразу встрепенулся голос.

— Я... вспомнила письмо.

Пауза.

А потом тихое:

— Хорошо. Это хорошо.

— Не ври. По твоему тону ясно, что ничего хорошего.

— По моему тону тебе вообще много чего ясно, и это проблема.

— Не уходи от темы.

— Я не ухожу. Просто... будь аккуратнее. Чем резче будут возвращаться куски памяти, тем больнее тебя будет бить. Это не фигура речи.

— Да я уже поняла.

И правда поняла.

Потому что в голове после этой вспышки все еще мерзко ныло. А в груди, кроме боли, шевелилось что-то другое. Ожидание. Как будто первый осколок выдернули, и теперь остальные тоже захотят наружу.

— Слушай, — сказала я, вставая. — А почему ты вообще мне помогаешь?

Глупый вопрос, конечно.

Но нужный.

Потому что если это действительно Джей, если это правда он — то почему не рядом? Почему голосом? Почему только так? И почему от одного этого “почему” мне уже хочется либо знать все, либо ничего никогда не узнавать?

Он ответил не сразу.

— Потому что ты моя проблема, — сказал он наконец. Потом хмыкнул. — Шучу. Почти. Потому что ты должна выбраться. И потому что без тебя все станет сильно хуже.

— Очень трогательно.

— А ты что ждала? Что я начну говорить что-нибудь пронзительное?

— Немного да.

— Вот и зря.

Я усмехнулась и пошла по дорожке.

Парк вокруг по-прежнему казался обычным. Но теперь я уже видела трещины. Слишком ровные клумбы. Слишком тихие люди. Слишком правильные дорожки. И внутри — слишком острое ощущение, что под всем этим натянута декорация.

Хорошо.

Пусть так.

Раз этот мир мой, значит, я его и сломаю.

— Куда идем? — спросила я.

— На крышу.

— Что?

— На крышу, Лиз. Ты любила высоту.

— Звучит как сомнительная психотерапия.

— Звучит как рабочий метод. И не спорь, тебе всегда легче думалось в тех местах, где можно было смотреть сверху.

Я нахмурилась.

“Всегда” опять прозвучало так, будто он знает обо мне больше, чем я сама.

Хотя, кажется, так и есть.

И вот от этого становилось уже не тревожно. А почти обидно.

— Ты меня бесишь, — сообщила я.

— Это чувство взаимно, но очень продуктивно. Иди давай.

Ну что ж.

Крыша так крыша.

Я свернула к выходу из парка и вдруг поймала себя на странной мысли: если бы кто-нибудь сейчас спросил, куда я иду, я бы, наверное, честно ответила “за воспоминаниями”.

Вот только звучало бы это как диагноз.

И, может быть, это даже оказалось бы правдой.

Глава 3. Помнить — больно

До ближайшей крыши пришлось добираться пешком.

Вообще, это уже само по себе выглядело как издевательство. Вот почему, спрашивается, когда тебе срочно нужно куда-то попасть, все расстояния в мире автоматически увеличиваются раза в три? Я шла по широкому проспекту, мимо домов, магазинов, каких-то людей с пакетами, мимо остановки, мимо киоска с мороженым, мимо двух девчонок, хохочущих над чем-то своим, и думала только одно: если это мой подмир, то чувство юмора у меня отвратительное.

Потому что башни, небоскребы, что угодно высокое здесь были. Но все — не рядом. Все — “еще чуть-чуть пройди”. И чем дольше я шла, тем сильнее ловила себя на странном ощущении, что город будто специально растягивается передо мной. Не явно. Не до абсурда. Просто так, чтобы не дать расслабиться и не дать почувствовать, будто я контролирую хоть что-то.

— Он мне уже не нравится, — сказала я вполголоса.

— Кто? — тут же отозвался Джей.

— Мой собственный подмир. Очень неприятный тип.

— Поздравляю, ты наконец-то признала, что можешь быть сама себе проблемой. Это большой шаг.

— Спасибо. Я знала, что поддержка от тебя будет теплой и бережной.

— Она у меня всегда именно такая. Просто ты не ценишь.

Я хмыкнула, но спорить не стала. Потому что, во-первых, лень. А во-вторых, он был рядом. Пусть голосом. Пусть непонятно как. Но рядом. И от одного этого идти уже было легче. Как бы я ни строила из себя независимую девочку, которая и сама со всем справится, факт оставался фактом: с ним мое “сама” работало увереннее.

Наконец впереди выросла многоэтажка.

Не слишком красивая. Серая, обычная, чуть облезлая, с какими-то странными балконами, как будто ее строили сначала серьезные люди, а потом по ходу дела вмешался кто-то с дурным вкусом и любовью к лишним выступам. Но высокая. И это главное.

— Вот сюда? — спросила я.

— Ага.

— А полегче ничего не нашлось?

— Нашлось. Но ты же любишь трудности.

— Я люблю выживать после них. Это разные вещи.

Подъезд встретил меня прохладой, тусклой лампочкой и очень характерным запахом старого дома: пыль, кошки, железо, чужая еда и подъездная безысходность. На секунду стало даже смешно. Как бы ни выворачивался этот ложный мир, некоторые вещи он воспроизводил до неприличия точно.

Я поднялась на первый пролет, потом на второй. Лестница была узкая, бетонная, с облупленными краями ступеней. На третьем этаже из одной двери орал телевизор. На пятом пахло жареным луком. На седьмом было подозрительно тихо.

— Слушай, а как я попаду на крышу? — спросила я, останавливаясь перед очередным пролетом. — Обычно там все закрыто.

— Откроешь.

— Чем? Силой мысли?

Пауза.

— Желательно без свидетелей.

— Ты издеваешься?

— Нет. Просто если тебе прямым текстом сказать “подойди, дотронься до двери и представь, что она открыта”, это будет скучно. А так у тебя остается иллюзия самостоятельности.

Я уставилась в лестничный проем перед собой.

— Ты сейчас специально нарываешься?

— Всегда. Это поддерживает в тебе бодрость.

Вот ведь сволочь.

Но, если честно, я уже почти улыбалась. И меня это раздражало. Потому что, пока он говорил, пока шутил, пока вел меня по этому дурному городу, все становилось чуть менее страшным. А я еще не