что в Игре — или в подмире, какая разница — за хорошее обычно потом приходится платить.

— Слушай, — сказала я тихо.

— М?

— Расскажи мне что-нибудь.

— Например?

— Например, как мы встретились.

Тишина.

Слишком долгая.

Я медленно повернула голову в сторону окна, будто могла по стеклу увидеть его лицо, если сильно захочу.

— Что? — спросила я. — Это запрещенная тема?

Он ответил не сразу.

— Не запрещенная. Просто опасная.

— Для кого? Для меня?

— Да.

— А для тебя?

Пауза.

Потом очень спокойно:

— Для меня — тоже.

Ну вот.

Прекрасно.

И как после такого не продолжать копать?

— Джей.

— Что?

— Я не хочу, чтобы ты обращался со мной как с хрустальной вазой.

— Ты не хрустальная ваза, Лиз.

— Вот именно. Тогда рассказывай.

Он молчал еще несколько секунд, и я уже почти решила, что сейчас начну его дожимать, но он вдруг тихо хмыкнул.

— Наша встреча? Это было... эффектно.

— Ого. Даже так?

— Ну а как еще назвать ситуацию, в которой девчонка с глазами дикой кошки вцепляется в край крыши, висит на заборе, злится сильнее, чем боится, и угрожает мне убийством за неоказание помощи?

Я резко выпрямилась.

Что-то внутри качнулось.

— Что...

— Я сидел на крыше. Ты вылетела из какого-то проулка, как заполошная. За тобой кто-то гнался. Ты полезла вверх — так, будто не человек, а очень злая белка. И когда я не помог сразу, ты...

Он не договорил.

Потому что в этот момент в голове будто что-то лопнуло.

Не больно сначала. Просто резко.

А потом — да.

Так, что я закричала.

Меня выгнуло на диване, пальцы судорожно вцепились в плед, кружка улетела на пол и разлетелась к черту, а перед глазами пошли не картинки даже — удары.

Крыша.

Ночное небо.

Его рука.

“Зачем?”

“Как зачем?!”

Зеленые глаза.

Моя злость.

Его усмешка.

“Ты Игрок?”

“Ну да”.

Цветные пряди в волосах.

Первый смех рядом с ним.

Первое ощущение, что я не одна.

Все это налетело разом, без очереди, без логики, врезаясь друг в друга так, будто кто-то рвал шторы в голове и впускал слишком много света.

Я не помню, как сползла с дивана на пол.

Помню только, что боль была везде. В висках. В глазах. В шее. В груди. В костях, хотя я понимаю, что это бред, воспоминания не могут болеть в костях. Но тогда могли. Еще как.

— Лиз!

Голос Джея прозвучал резко, близко, почти страшно.

— Лиз, дыши!

— Пошел... — выдохнула я сквозь зубы, но дальше слово не вышло. Только воздух. Только боль.

— Черт, черт, черт... — Он уже не скрывал паники. Вообще. И вот это меня даже сквозь боль поразило. Джей — и паника? Да ладно?

— Заткнись... — прохрипела я.

— Я виноват.

— Заткнись!

— Я не хотел так резко —

— Да замолчи ты!

На последнем слове меня накрыла еще одна волна — но уже слабее. Просто добивающая. Как если бы память решила напоследок врезать мне по лицу и сказать: ну что, довольна?

Тьма.

* * *

Проснулась я в поту.

Лежала поперек дивана, одна нога свисала вниз, футболка прилипла к спине, голова раскалывалась так, будто по ней всю ночь били ложкой изнутри. За окном уже темнело. Или все еще темнело. Или снова темнело. С подмиром, где время вело себя как избалованный кот, это было не слишком принципиально.

Я села и сразу пожалела.

— Твою же...

— Не договаривай. Я и так согласен.

Голос был тихий.

Совсем не похожий на того ехидного урода, который полчаса назад комментировал мне фильм.

Я прижала ладонь ко лбу.

— Что произошло?

— Я рассказал слишком много.

— Ты сказал три предложения.

— Для тебя этого хватило.

— Отлично. Значит, я талантливая.

Он не ответил.

И тут до меня дошло.

Он реально винит себя.

Ну конечно.

Почему бы и нет? И без того вечер был слишком спокойный.

Я медленно опустила руку и уставилась в потолок.

— Слушай.

— Что?

— Мне сейчас не больно.

— Я слышу.

— И я не умерла.

— Пока нет.

— О, да иди ты!

Вот теперь в его голосе мелькнула тень чего-то похожего на жизнь.

— Уже лучше.

Я вздохнула.

Слишком много всего. Слишком быстро. Слишком знакомо. И среди этого — очень странное, почти нежное осознание: он испугался.

За меня.

По-настоящему.

Не как наставник за полезный ресурс. Не как проводник за человека, которого надо вывести из ловушки. А как... ну, как человек за кого-то своего.

Эта мысль почему-то была хуже боли.

Я резко поднялась.

Пошла на кухню.

Налила воды.

Выпила.

Потом вернулась с новой кружкой кофе, потому что да, после судорог и амнезии лучшее решение — кофеин. Не надо мне читать лекции. Я и так знаю.

— Ну? — сказала я, снова устраиваясь на диване. — Что я вспомнила?

— Немного, — ответил он осторожно. — Нашу встречу. Крышу. Волосы. Момент, когда ты начала мне доверять.

Я уставилась в кружку.

Момент, когда начала доверять.

Прекрасно.

Вот только этого мне сейчас и не хватало.

Я и без того уже чувствовала, что моя внутренняя система “не влюбляться в проблемных людей” где-то на том этапе провалилась с особым цинизмом.

— И? — спросила я.

— И ты снова узнала меня. Глубже. Поэтому тебя так накрыло.

— Слушай, а можно как-нибудь без поэтических формулировок? У меня после них ощущение, что я либо в роман вляпалась, либо в дурку.

— Ты вляпалась в меня. Это обычно сочетает оба варианта.

Я неожиданно для себя рассмеялась. Коротко. Устало. Но искренне. Он всегда это знал, да?

— Вот засранец.

— Не спорю.

Я отпила кофе и некоторое время просто молчала.

Потом сказала:

— Знаешь, что самое мерзкое?

— Что?

— Я сейчас почти не помню саму боль. Но очень хорошо помню, как ты смотрел. В смысле... — Я споткнулась на собственных словах. — Не буквально смотрел, ты ж тут голосом. Но я прям почувствовала, как тебя перекосило.

Тишина.

Потом:

— Перекосило.

— Почему?

Он долго не отвечал.

Так долго, что я уже почти решила, будто опять уйдет в свою прекрасную манеру “это потом”, “не сейчас”, “не могу объяснить”.

Но нет. Ответил. Тихо. Очень.

— Потому что я уже однажды сделал тебе больно. И не хотел повторять.

Я застыла.

Мир снова качнулся.

Не резко. И не вспышкой. Наоборот — мягко. От этого даже хуже.

— Что значит “уже однажды”? — спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался.

— Это значит, что где-то дальше в памяти есть вещи, которые тебе не понравятся.

— Мне уже много что не нравится.

— Нет. Это другое.

Я прищурилась, глядя в темное окно.

Вот оно.

Вот эта трещина.

Я и раньше ее чувствовала.