был вкопан каменный столбик с отверстием в верхней части, чтобы пропускать в него цепь и пристегивать лодку.

— Отец любил рыбачить, а мы нет, — сообщил Луи.

У меня были сомнения, арендовать дом за городом или нет, но лодка развеяла их. Благодаря ей, смогу быстро добраться до любой части города в любое время суток. Со стороны реки крепостные стены во многих местах были разрушены: заходи, кто хошь!

— Я готов снять дом, но с одним условием. Мне должны прислать сюда вексель после продажи апельсинового сада. Тогда куплю дом, и недожитая арендная плата пойдет в зачет, — предложил я.

— Мы продаем его за пять тысяч, — проинформировал Пьер.

— Вы долго и безуспешно пытаетесь продать его за столько, а я дам реальные три тысячи ливров, и за время ожидания получите арендную плату, — возразил я.

— Могу сбавить только до четырех с половиной, — твердо произнес он.

— Три с половиной, — приподнял я.

— Давайте сойдемся на четырех тысячах, — предложил Луи.

Как рассказал их кузен, после продажи отцовского дома Пьер собирается выкупить у брата вторую половину таверны, а Луи — вложиться в заморскую торговлю. Работа в ТВ сфере обслуживания ему не по душе, как и любая другая. Наверное, в прошлой жизни был дворянином.

— Хорошо, — согласился Пьер, — но с письменным договором и предоплата за полгода.

— Мне надо продать коня, и сразу заплачу за четыре месяца, — выдвинул я условие. — Тогда и подпишем договор.

— Что за конь? — спросил Луи.

— Верховой, пять лет, в хорошей форме. Я прискакал на нем из Лиона сюда за девять дней. Там купил за сто двадцать ливров и пять за седло, — соврал я. — Уверен, что в Париже он стоит не меньше ста шестидесяти пяти.

Братья переглянулись, и Пьер предложил:

— Покажи его.

Они забрали коня за сто шестьдесят ливров в счет арендной платы. Седло оставили мне. Судя по тому, как братья обрадовались сделке, я продешевил. В любом случае остался в наваре. Даже появилась мысль, что, будь у меня меньше талантов, можно было бы заняться покупкой лошадей на юге и продажей в Париже. Мы подписали договор, пригласив трех соседей в свидетели. Обошлись без нотариуса. Он потребуется, если я куплю дом. Сделку обмыли красным вином.

Рассчитавшись за постой, я отвез на коне свои вещи в арендованный дом. Жан перегнал его охлюпкой в конюшню постоялого двора, откуда на следующий день заберут братья-близнецы. Свалив вещи на деревянный пол столовой, я сел на деревянный табурет, пошатывавшийся и поскрипывавший, и подумал, что всё пошло не совсем так, как планировал. К лучшему это или нет, покажет время. Если сумею раздобыть четыре тысячи ливров за четыре оплаченных месяца аренды, значит, я на правильном пути. Примерно половину этой суммы смогу получить за драгоценные камни, но расставаться с ними не хотелось. Надо найти другую возможность обзавестись немалой по нынешним меркам суммой.

5

Следующие два дня ушли на облагораживание жилья, покупку недостающей посуды, кухонной утвари, постельного белья, приведение лодки в рабочее состояние, для чего я нанял двух человек за шестнадцать су в день. Порядок в доме наводила служанка. Сейчас принято, чтобы слуги жили в хозяйском доме. Меня такой вариант пока не устраивал. Не нужен мне свидетель, который может проболтаться и подвести под монастырь, расположенный неподалеку. Я зашел поужинать в «У дуба» и заодно спросил у Мари, не знает ли она женщину, желательно немолодую и неболтливую, чистоплотную, которая будет приходить по будням утром, наводить порядок, стирать и вечером, а то и раньше, уматывать домой? За это будет получать восемь ливров в месяц.

— Условия хорошие, но найти неболтливую трудно, — усмехнувшись, произнесла она. — Разве что глухонемую. Подойдет такая?

— Давай попробуем, — согласился я.

На следующий день я вернулся с большого крытого рынка, который вообще-то ярмарка. Монахи получили королевское разрешение проводить это мероприятие в течение двух месяцев. Оно оказалось очень прибыльным, поэтому постепенно удлинилось до круглогодичного и обзавелось крышей, а потом и стенами. Там продавалось все, что добиралось до Парижа со всего мира. В тот день я купил рапиру. Это облегченный вариант боевой шпаги, который носят, чтобы показать принадлежность к дворянству, и используют в дуэлях. На рынке была мастерская, где можно заказать вариант из имеющихся в продаже или принесенных частей. Я выбрал и оплатил надежный толедский клинок и простенькие чашу, рукоять и ножны. Все это за день соединили, и оставалось доплатить двадцать су мастеру за работу, нацепить на перевязь, тоже недорогую, и надеть. Раньше я ходил с кинжалом, что может позволить себе и какой-нибудь торговец, а теперь сразу видно, что дворянин. Возможность понтоваться обошлась мне в тридцать восемь ливров, из которых двадцать пять ушли на четырехгранный клинок, сужающийся к острию.

На крыльце в три ступеньки сидела женщина немного за тридцать в простенькой, дешевой одежде и деревянных сабо на босу ногу. Волосы заплетены в косы, как делают девицы. Значит, по нынешним меркам старая дева, а это диагноз, вызывающий подозрение. Лицо некрасивое, но честное и глуповатое. Наверное, у меня извращенное представление о людях, потому что порядочные кажутся дураками. Еще один диагноз. Увидев меня, встала и поклонилась, сложив ладони у груди, как делают тайцы, приветствуя того, кто ниже по социальному положению.

Поскольку здесь Франция, я не стал напрягаться, спросил, собираясь тут же расстаться:

— Служанка?

Женщина показала жестами, что не слышит и не говорит. Это снимало оба диагноза и даже меняло их на плюс. Я заметил, что самые болтливые — заики, но и глухие не прочь потрепаться. Только вот рассказать она сможет мало кому. Судья уж точно не поймет и не поверит ее жестам, даже если кто-нибудь будет их переводить. Разве что его очень «попросят».

Мне в детстве приходилось общаться с глухонемыми. Несколько жестов запомнил. Само собой, главное оскорбление для них — язык в заднице — и самые ходовые: «здравствуй», «до свиданья», «да», «нет», «можно», «нельзя», «спасибо»… Они оказались одинаковыми. Я провел женщину по дому, показал, что надо делать, где лежит рабочий инструмент, когда приходить и уходить, сколько будет получать. При этом очень категорично показал, что должна помалкивать о том, что увидит в моем доме, иначе сразу выгоню. Она со всем соглашалась, кивая и улыбаясь еле заметно, уголками губ. После чего взялась за уборку, начав со второго этажа. Трудилась старательно и без передышек. Наверное, боялась, что не понравится, выгоню. Как догадываюсь, это ее первое постоянное рабочее место за пределами родительского дома. Вечером, когда я отправился ужинать в «У дуба», пришлось ее