достать почти все, и сделала заказ. Вован, в будущем успешный до пули коммерсант, сработал четко – бутылка появилась у Нины через день, она ее бережно укрыла в портфеле, а дома сложила под кровать, за стопку старых учебников. Очень редко, исключительно когда родители уезжали проведать деревню, куда отца стало тянуть особенно сильно в последний год, она могла достать бутылку с прозрачной жидкостью, капнуть на дно пластиковой яркой кружки и, зажмурившись, глотнуть. Лиза иногда стояла рядом, неодобрительно хмурясь, – она до конца не поверила в сестрин дар и считала все это предвестником какой-то нехорошей болезни или поломанной судьбы: водка у нее прочно ассоциировалась со смрадом подъездов и неухоженных жилищ некоторых из одноклассников.

Темнота опускалась как по щелчку, а потом показывалось неведомое, не всегда про знакомых Нине людей. Уже пару минут спустя, выбираясь обратно в поражавшую своей материальностью жизнь, девочка слабела, оседала на пол, иногда ее тошнило, а однажды даже пошла носом кровь.

– Чего ты туда лазаешь, а? – почти плакала Лиза, проклиная младшую, но та лишь вяло отмахивалась:

– Потому что интересно.

В очередной раз, впрочем, экран показал ей не непонятные осколки жизни других людей, а человека близкого. Почему-то выглядело это как кинохроника, кадры прерывались, путались. Был гроб и толпа людей вокруг него, а еще была плачущая мать, и они сами с Лизой стояли там, и, внезапно поняв, кто там лежит, в обитом красным гробу, она впервые пожалела, что не слышит звука и разговоров людей у гроба, не знает, почему там все так случилось, но, когда отец вернулся наутро из деревни, ее рука дергалась почти весь день: никакой хвори она в нем не видела, но кидала одной лишь ей видимые зонтики-щиты один за другим, не останавливаясь, только чувствуя снова ту глухую тоску, которой стала недавно бояться.

Закончив одиннадцатый класс и пройдя без особого труда на бюджет чего-то необязательного в сельскохозяйственном вузе, Лиза начала приводить домой своего Никиту. Собранный, здравый и справный, он пришелся отцу девочек по душе моментально. Тот ведь и сам был крепкий и несгибаемый, но четко всегда знал, что делать и как, чтобы все накормлены были, одеты и обуты. Что до оттенков и нюансов, чувств всяких – эту часть реальности Николай всегда пропускал мимо себя, не особо туда стремясь и где-то даже брезгливо отворачиваясь. И молодой человек Елизаветы в его понимании был таким – надежным.

Сначала ходил и ужинал, как положено, потом осмелел и начал журить их кота и задерживаться допоздна – в их общей комнате Нина старалась не обращать внимания на шепот и звуки жарких, пахнущих жвачкой поцелуев, лишь иногда подтрунивая неловко: у нее никого не было и она не то чтобы сильно хотела того же, нутром ощущая развивающуюся неприспособленность себя для подобного взаимодействия с противоположным полом.

Дальше разговор стал заходить о свадьбе, тут отец напрягся было, вроде только из школы, но потом ему напомнили про недолгий добрачный период знакомства с Марией – и он согласился.

Последовало знакомство с родителями жениха.

Пришли чуть бледноватый сухощавый отец с тонкогубым ртом и мать, полная его противоположность, лучившаяся телесной живостью пышка, неловко хохотавшая каждые пять минут.

Нине было откровенно скучно и грустно, она знала точно, что теряет своего единственного конфидента, а раскрыться кому-то еще для нее в восемнадцать лет не представлялось возможным. Круг ее общения составляли тоже люди насквозь материалистичные, она в институт не целилась и по молчаливому договору с родителями вошла в среду попроще, местное ПТУ.

По рассеянности, уже когда все освоились, после салата и непременной курицы, она взяла в руки бокал, наполненный нерешительно-бодрым отцом: «Сегодня можно».

Отхлебнув, она увидела, во‐первых, что деловитость Никиты произрастает из постоянной необходимости контролировать сильнейший психоз, а во‐вторых – что жить Лизе оставалось месяцев шесть.

Там, в хронике, Никита не изменился, а вот Лиза потяжелела внизу и осунулась в лице. Лежала безвольно на снегу, у дачного домика (родители мальчика упомянули про шесть соток в направлении Сходни), с гигантским животом под шерстяным колючим свитером, который совсем пропитался кровью. Звука традиционно не было, но Никита что-то старательно и зло выговаривал, то ли себе, то ли неспособной услышать его мертвой жене, и хватался за лопату. Вторым умом, который включался каждый раз в процессе просмотра, Нина вспомнила: как-то он с тем же выражением на лице объяснял Лизе, что им никак нельзя опаздывать в гости.

Очнувшись, она сначала увидела глаза сестры. Злые, сощуренные. Лиза точно знала, что произошло и что сейчас начнется. Словно ища спасения, она ухватилась за локоть жениха.

Остальные за столом озабоченно спрашивали, что не так с Ниной, а та говорила медленно, монотонно, без пауз:

– …бить будет сильно, несколько ударов, ты упадешь, там снега много, ты беременная, насмерть, ты лежишь без движения, на боку, живот большой, очень много крови, он, видимо, сумасшедший какой-то, не выходи, Лиз, не надо, он страшный и больной совсем, он не виноват, конечно, но тебе не надо, не выходи, Лиза…

Монотонная речь уже почти перешла в неконтролируемые рыдания, но тут побагровевшая мать жениха рявкнула: «Это что за цирк!» Обвела тяжелым взглядом всех сидевших за столом, остановилась на сыне:

– Ты зачем им про таблетки рассказал, идиот?!

Никита, бледный и взволнованный, с бешено колотящимся сердцем, ответил:

– Я… ничего не говорил.

– На таблетках он, – с вызовом продолжила женщина, – но там ничего такого, и доктора все сказали! Понятно?! А она у вас психованная какая-то!

Здесь вдруг заработала реакция Трифонова-старшего, скоростью ума и реакции в семье не отличавшегося, но на работе безошибочно вычислявшего грядущие неприятности при кадровых перестановках.

– Давайте-ка в следующий раз, – мягко пробасил он, а жестом руки дал понять, что спорить сейчас не надо, пусть младшая успокоится. Впрочем, таблеточный Никита ему резко, в секунды, разонравился – и вся мысль со свадьбой почему-то казалась еще более дикой, чем поведение Нины за столом.

– Ты… – внезапно зашипела Лиза, губы которой затряслись. – Ты спятила совсем. Ты допилась с бомжами своими! И мне жизнь портишь, сука!

Грязное, отвратительное слово, из тех, за которые в глубоком детстве обеим девочкам уже давали по губам, заставило Нину съежиться. Ее очень сильно мутило, а комната вертелась перед глазами, словно одна из отцовских пластинок.

– К бутыльку-то своему приложилась небось! У нее под кроватью лежит! Она пьет, а потом глюки ловит, – визжала Лиза, хватая ртом воздух в редкие паузы. – Сама больная и мне решила подгадить!

Визг проникал куда-то, Нина почувствовала, что ноги стали совсем ватными, а скатерть оказалась