черта, то все эти любопытные взгляды становятся безразличны. И собственное грехопадение начинаешь воспринимать не более, чем просто работой. Сегодня к тебе по списку назначен князь Вольский. Он очень богат и, кстати, совсем недавно я узнала, что его пожилая супруга безнадежно больна. Скоро наш князь станет богатым вдовцом. Подумай, какая выгодная партия.

– Прошу вас, не надо, Мари. Мне это неприятно. Пусть я падшая женщина, но я не умею быть алчной дрянью, ожидающей смерти некоей, даже не знакомой мне особы. Зачем? Я готова работать у вас и получать приличные деньги. Но я не готова причинять людям горе. Я итак слишком грешна.

– Eh, да ты у нас моралистка и филантропка. Oh, mon Dieu, какие высокопарные речи! А, впрочем, чему я удивляюсь? Именно эта черта и привлекает к тебе мужчин. В тебе соблюдены равные пропорции греха и святости. Адская смесь! Именно этот коктейль сносит голову даже видавшим виды мужланам и развратникам. Тебя хочется высечь и приласкать одновременно. В тебе дорогого стоит все – и улыбка и слезы. И все чистой монетой. Браво! Я искренне восхищена тобой. Только одно но – да, кто же тебя неволит? Я и сама не коварная химера, пожирающая девичьи сердца. Ничто человеческое и мне не чуждо. А все, что я тебе сообщаю, я сообщаю лишь для сведения. Не более. Ты и только ты решаешь, в какую сторону тебе идти.

– Простите меня, Мари. Это все нервы.

– Прощаю, – Мари поцеловала Глашу в лоб. – Иди в свою комнату. Скоро туда пожалует князь.

– Сколько ему лет?

– Лет сорок пять. Но он еще о-го-го!

* * *

Глафира вернулась в комнату и накинула на плечи шелковый халат. Через несколько минут в дверь постучали.

– Можно? – раздался приятный мужской баритон.

В комнату вошел мужчина плотного телосложения, с сединой в усах и пышной шевелюре, уложенной искусным цирюльником. Как и сказала Мари, князь выглядел лет на сорок пять. И даже немного моложе. Тонкий, немного хищный профиль и волевой подбородок выдавали в нем решительную натуру. Серые глаза смотрели внимательно, но казались чуточку печальными. От него приятно пахло дорогим английским табаком. Под безупречным фраком переливался муаровый жилет с толстой золотой цепочкой от брегета. Шелковый фуляр плотно стягивал воротник белоснежной сорочки.

– Вы позволите? – князь присел на кресло. – Меня зовут Константином Федоровичем. Но вы можете называть меня просто Константином.

– Как вам угодно, сударь, – кивнула Глафира.

Он ослабил плотный воротник, развязав концы фуляра.

– У вас здесь жарко, Глафира Сергеевна.

– Здесь хорошо топят. Может, открыть форточку?

– Да, пожалуй, – он улыбнулся чистой улыбкой.

Глаша тоже присела на край кровати.

– Что вы желаете, Константин? Мне сразу раздеться?

– Я видел вас вчера в синем зале, а сегодня в зале бордо. Спасибо, это было незабываемо. Вы обворожительны. Я никогда не встречал женщины, прекраснее, чем вы. Если вам неуютно сидеть в том же виде, я не смею настаивать. Оставайтесь и в этом прекрасном пеньюаре.

– Константин Федорович, мне уютно быть даже обнаженной.

– Перестаньте, Глафира Сергеевна, ведь вы не такая.

– А какая же я, сударь?

– Вы другая. Я прочел это в ваших глазах. Les yeux sont le miroir de l’âme.[24]

– Глаза умеют лгать.

– Только не ваши… Нет, здесь решительно душно. Вы позволите, я закажу лимонного эля со льдом и немного вина? Или вы предпочитаете шампанское?

– Сударь, я буду пить все то, что вы закажете.

Князь кликнул горничную и велел ей принести в номер лимонного эля и шампанского. Заказал он и корзиночек с клубникой и ореховые эклеры со взбитыми сливками.

Через несколько минут горничная Жули вкатила в комнату Глаши столик с серебряным ведерком, в котором была бутылка Dom Perignon, кувшин со свежим лимонным элем и огромное блюдо с пирожными.

– Угощайтесь, Глафира Сергеевна, – он сам распечатал бутылку и аккуратно налил пенное шампанское в два хрустальных бокала. – Я хочу выпить за вас. Вы потрясающая женщина, я влюбился в вас с первого взгляда, когда вчера Мари представила вас публике. И это правда. И этот факт скорее губителен для меня, ибо я не молод, а вы…

– А я проститутка, – подсказала ему Глафира и отпила глоток.

– А вы молоды, – поправил он ее, – непозволительно молоды для меня.

– Сударь, уже скоро полночь, я готова приступить к своим прямым обязанностям.

Глафира решительно встала и распахнула халат.

– Стойте, не надо, – Вольский подошел к ней, обнял и нежно поцеловал ее в губы.

Глаше не был неприятен его поцелуй. Она с удивлением посмотрела на князя. А он, склонившись к ее рукам, принялся целовать ее ладони.

– Глафира Сергеевна, я хочу просить вас об одном, очень важном для меня одолжении. Я неприлично богат, но я пока не свободен. Пока…

– Сударь, вы собираетесь просить в церкви развода?

– Нет, – он помрачнел. – Я грешен, Глашенька. И о многом не готов сейчас вам сказать напрямую. Я лишь прошу, умоляю вас, пожить здесь, в доме Мари, не на правах пансионерки, а на правах обычной жилички. Я готов заплатить тысячи, десятки тысяч рублей, чтобы вы пожили пока какое-то время вне услуг салона мадам Бонне. Я заплачу ей, чтобы она оставила вас в покое. Мне нужно время.

– Константин Федорович, я не знаю, что вы замышляете, но все ваши реверансы как-то дурно попахивают.

– Что дурного в том, что я вас полюбил? Скоро, очень скоро я заберу вас отсюда. Умоляю вас, дождитесь меня.

Князь встал, снова поцеловал Глашу и резко вышел из комнаты.

Через полчаса, в течение которых Глаша попивала лимонный эль и закусывала пирожными, к ней в комнату прилетела Мари. За окном уже стояла глубокая ночь.

– Скажи, ma puce, что это было?

Глафира пожала плечами.

– Он переспал с тобой?

– Нет.

– Ты представляешь, он разыскал меня в моем кабинете. Кстати, я уже хотела идти спать. И вот, представь, он весь дрожит и просит срочной аудиенции. Я отвечаю ему: «Князь, не угодно ли поговорить завтра?» А я сама уже в неглиже, умытая, стою в рубашке и чепце. Всех девочек разобрали по номерам. В залах еще кто-то танцует, но я-то привыкла ложиться рано. А он так решительно: «Нет, разговор у меня срочный!».

Ну вот, думаю, опять очередной карамболь. Вечно с этими мужчинами морока. Особенно с теми, кто в летах. Заходит, садится. Достал из кармана банковский билет и выписывает мне чек, знаешь, на какую сумму? На десять тысяч. Протягивает, руки трясутся. Я думаю про себя: и что же это наша Альфа там с ним сотворила, что таков