эффект произошел? Он сует мне чек и умоляет, чтобы я тебя больше по залам в голом виде не водила и вообще никому не показывала. И как тебе? Что делать-то?

Глафира снова пожала плечами и откусила кусочек эклера.

– Ну, что ты молчишь? Ты хочешь за него замуж?

– Он женат.

– Он понравился тебе?

– Я не знаю, мне все равно.

– Ну, что ты, словно кукла бесчувственная?!

– Я, правда, не знаю, что ему надо.

– Что? Он же ясно сказал.

– Мне ничего не ясно. И своих согласий я ему не давала. Я лучше схожу в церковь и поставлю свечку за здравие его супруги.

– Oh, блаженная. Mais qu’est-ce que c’est que ca![25] Тебе в монашки надо было идти, а не в бордель.

– А я хотела…

– Что ты хотела?

– В монашки.

– И что не пошла?

– Таня отговорила.

– Я смотрю, эта рыжая дылда – единственный авторитет для тебя.

– Она меня честно жалеет, – пояснила Глаша.

– Угу, и спит с тобой, – съязвила Мари.

– Пусть спит, раз ей хочется. Все спать со мной хотят.

– Мне совсем не нравится твоя меланхолия. Сходи завтра, погуляй со своей Татьяной. А послезавтра, ровно в три, придешь в кабинет к Николаю Алексеевичу, нашему доктору А чек этот я пока спрячу в сейфе. Мало ли, что в голову князю взбрело. Пусть пока полежит. Ты, если что, скажешь, что, верность ему соблюдала. И жила от всех отдельно. Хорошо?

– Хорошо, – равнодушно отозвалась Глафира.

– А вообще такое поведение и от него – такая странность. Если честно, он переёб всех моих девочек. Причем, делал это всегда так, со вкусом, затейливо. Как молодой жеребец. Я отчего и удивлена таким поворотом. Что на него нашло?

Глафира снова пожала плечами, а Мари запрятала чек в ворот корсета, ближе к бюсту.

– Такие деньжищи, oh mon Dieu! Ладно, иди спи. Завтра скажи своей рыжей, что я даю ей и тебе выходной. Сходите за покупками. Погуляйте. Если надо, возьмите с собой Савелия Ивановича, швейцара нашего. Больше свежего воздуха, а то ты вся бледная от газа уже.

– А если нас узнает кто из жандармов?

– Кому вы нужны? Я же уже говорила, описание в полиции на вас составлены бестолково. По таким данным можно арестовать любую. Если так боитесь, то наденьте темные парики.

* * *

Глаша сладко уснула, укрывшись теплым одеялом. Мари, уходя из ее комнаты, погасила свечи и немного приоткрыла форточку. Как только за Мари захлопнулась дверь, Глашу закружил водоворот глубокого сна. Она стала стремительно падать в невидимое мягкое облако. Она летела ровно до тех пор, пока не очутилась на кровати. Глаша оглянулась по сторонам и вздрогнула. Сердце зашлось от внезапного счастья. Она узнала эти стены, эту обстановку, картины, запах. Это была комната в банной горнице ее возлюбленного Владимира, в поместье Махнево. Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску. Спать не хотелось. Нежность стояла возле самого горла.

Рядом увесисто примялась кровать, пахнуло родным и таким любимым ароматом. Так пах только ее возлюбленный.

– Подвинься, Глашенька. Я выходил покурить. Ты бы видела, какое там небо! Луна, как блюдо, а от нее серебряная дорожка через весь пруд катится. Так и хочется, взять и побежать по ней. А соловей, какой мерзавец, поет так, что слезы наворачиваются. Ты спи, счастье мое. И пусть тебе приснятся самые светлые сны.

Она прижалась к его широкой горячей груди.

– Володенька, я совсем не хочу спать. Я проснулась, а тебя нет.

– Глупая, я курить выходил.

– Я только на минуту представила, что ты бросил меня, ушел насовсем, и чуть не заплакала.

– Девочка моя, нежная. Давай я лучше покачаю тебя, и ты уснешь.

– Неа, не хочу, – она капризно надула губы. – Я хочу гулять. Туда, на пруд. Я хочу бегать по серебряной дорожке.

– А не испугаешься? Там ночь, там ветлы со скрюченными корнями, похожие на змей, там ёжики топочут в траве, там зайцы плачут во сне и, наконец, где-то там, далеко, в ельнике, за садом, бродит серый волк? – страшным голосом пугал он и дурашливо кусался.

Она хохотала и отбивалась от его сильных рук. Он взял ее лицо в свои ладони и поцеловал долгим, нежным поцелуем.

– Ну, пойдем. Пойдем тогда.

Она накинула на босые ноги шерстяные онучи, тонкая рубашка облегала высокую грудь и бедра.

– Какая ты у меня красавица, – тихо сказал он.

Они спустились со второго этажа. И открыли входную дверь. Оба зажмурились от яркого снопа луны. Луна и вправду казалась необыкновенно огромной и влажной. Она не висела в небе, а почти лежала на глади пруда, в самом конце серебряной дорожки.

– Господи, как красиво! – воскликнула она.

И вдруг ей показалось, что вода вовсе не вода, а нечто другое. Водная гладь превратилась в цветочное поле. Это были синие и лиловые цветы. Глафира узнала их.

– Володенька, это же не пруд, это лаванда! Лавандовое поле.

– Я знаю, милая.

Он наклонился и снова поцеловал ее в губы.

– Ты подожди меня здесь. Немного подожди, – вдруг попросил он и посмотрел на нее печальным взором.

– Ты куда? Володя?

Он ступил на цветочное поле и пошел по направлению к белому диску луны.

– Володя, ты куда. Возьми меня с собой.

Он обернулся, порыв ветра взъерошил его русые кудри, печальная улыбка коснулась губ. Он покачал головой.

– Тебе нельзя со мной. Еще рано.

– Не оставляй меня одну! – снова крикнула она.

Мотнув головой еще раз, он стал слишком быстро удаляться по лиловому полотну. И вот лишь маленьким белым пятном мелькнула его светлая рубашка. А в небе все так же холодным диском висела прекрасная и величавая луна.

* * *

Глафира метнулась по подушке и открыла глаза. За окном темнело раннее морозное петербургское утро. Она почувствовала влагу на щеке. Вся подушка была залита ее слезами. Глаша встала с кровати и подошла к зеркалу. Из зеркала на нее смотрела хмурая и вмиг постаревшая женщина. Ей так казалось… Она вернулась на постель и села, уронив руки.

– Как мне жить без тебя, Володя? – спросила она у тишины. – С кем ты сейчас? По каким дорогам ходят твои ноги? Отчего я тебе не люба?

Сколько длилось это утро, она не помнила. Она снова дремала и снова смотрела в окно, припоминая детали недавнего сна.

«Лаванда, целое море лаванды. К чему сниться лаванда? – рассеянно думала Глафира. – Почему на пруду, в Махневе,