выросла лаванда? И он… Он ушел от меня. Всегда он уходит. Всегда он бросает меня, – губы кривились от плача».

Ей казалось, что в комнате стоял запах его одеколона. А может, это были запахи тех мужчин, кто появлялся у нее за эти несколько дней?

Она снова забывалась сном.

Разбудила ее Татьяна.

– И сколько можно валяться? Уже девять часов. Ты разве не знаешь, что Мари нас отпустила сегодня погулять?

– Знаю. Помню, – отвечала Глафира.

– Ты что такая хмурая? И глаза опухли. Пила что ли на ночь? Или ела?

– Кажется…

– Кажется…, – передразнила ее Татьяна. – Тебе надо следить теперь за собой. Ты тут у нас в красавицах ходишь. Талия, цвет лица. Короче, моцион-фасон держать надо, – Таня рассмеялась. – Деньжат подзаработаем чуток и деру отсюда дадим. Хорошо?

– Может быть, – равнодушно отвечала Глаша.

– Ну, что с тобой? Приснилось чего?

– Может и приснилось.

– Может, снова тебя к бабке сводить?

– Не надо. Не верю я им.

– А и вправду, лучше в церкву заедем. А сейчас поехали на Невский. Ехать далеко, поторопись. Мари велела там купить тебе чего-то. Список дала. И портнихи просили меня кружево малиновое сыскать. Я же и им помогаю. Ты же знаешь, шить я люблю. Видала твои обновки, на манекенах висят. Ох, красивые платья!

– Надоели мне все эти тряпки.

– Давно ли? Ты носом-то не крути. Таким платьям любая пава светская позавидует. И кстати, вот, надевай.

Таня протянула Глафире темный парик, скорее напоминавший растрепанное мочало. Себе она взяла парик чуть светлее и с трудом упрятала под него огненные пряди. Когда подруги надели парики и посмотрелись в зеркало, то обе покатились со смеху: из седого овала на них смотрели две незнакомые девицы, простоватого и очень серьезного вида.

– Да, нас таких бы и мама родная не узнала. Если еще брови насурьмить, то чисто – две ведьмы.

– Мы и без париков – ведьмы, – рассмеялась Глаша, сверкнув белозубой улыбкой.

Они быстро позавтракали и поехали на извозчике на Невский. Ехали долго. А после около часу подруги ходили по магазинам, покупая обновки и сладости. После полудня на солнечной стороне Невского начинали фланировать представители золотой молодежи, молодящиеся старички, скучающие дамы, не избегающие знакомств. Военных на Невском было мало: гвардейские офицеры пешком по улице не ходили, тем более не гуляли, чтобы не смешиваться с толпой. В это время дамам в одиночестве было ходить уже опасно. Многие господа воспринимали свободно гуляющих женщин за категорию тех, кто предлагает себя купить.

– Дамы, – обратился к ним какой-то полный господин в бобровой шубе. – Не угодно ли отобедать со мной? – он пристально рассматривал Глафиру через золотые pince-nez.

– Сыты мы, – отчеканила Татьяна. – Идите, господин хороший, по своим делам, а мы по своим. Вы нас не за тех приняли.

Господин хороший пожал широкими плечами и хотел было снова открыть рот, но Татьяна утянула Глашу подальше, вглубь толпы.

– Много вас таких охочих, – ворчала она себе под нос. – Поехали-ка лучше в храм божий. Самый большой в этом городе. Гора Афонская, а не храм.

А после Татьяна потащила Глафиру на извозчике к вновь отстроенному по проекту Монферрана, Исаакиевскому собору, по пути рассказывая о том, какая там теперь красота неземная – и гранит, и колонны, и витражи, и купол золоченый. А внутри белый мрамор, и зеленый, и желтый, и яшма, и порфира, и «лики на стенах нарисованы почище, чем в самом Иерусалиме».

– Семь пудов золота червонного в купола закатали, – округлив глаза, вещала Татьяна, – не считая серебра. Говорят, что в прошлом годе его осветил митрополит Григорий в присутствии самого ампиратора и его семьи. И народу на площади тьма тьмущая была.

Но храм для посетителей был закрыт, и подругам пришлось гнать извозчика, назад, на Невский, в Казанский собор. Татьяна долго и истово крестилась возле иконы Казанской Божьей матери.

– Ох, все-то у нас не по-людски. Вот что значит, давно в церкви не были. Сюда надо к заутрене приезжать, – смущенно шептала Татьяна.

Глафира же поставила одну свечу за упокой своих родителей, а другую во здравие раба божьего Владимира и его матери Анны. А после, будто вспомнив что-то, она вернулась и попросила у первой попавшейся иконы здоровья супруге князя Константина Федоровича Вольского. Она не знала, как зовут эту несчастную женщину, а потому попросила просто, упомянув лишь имя ее мужа. О нем самом и о его пылкой и внезапной любви Глаша вспомнила только сейчас. Вспомнила на минуту и снова забыла.

* * *

Вечером девушки пили чай со сладостями. К себе в комнату они позвали Ани и горничную Жули. Глаша и Татьяна стали потихоньку привыкать к новому для них дому. Девушки смеялись, обсуждали клиентов и делились впечатлениями. Татьяна рассказывала о том, как они гуляли по Невскому в смешных темных париках.

Выходной день прошел быстро, подруги и глазом не моргнули, как за окном погас короткий зимний день.

Утром следующего дня Глафиру разбудила горничная Жули.

– Вставайте Глашенька, завтракайте, и я приду к вам с утренним туалетом.

– Каким еще туалетом? – потягиваясь, спросила Глафира.

– Брить ваши волосы буду, – чуть смущенно отвечала Жули. – Лобок. Мари велела.

– О, господи! Неужели это обязательно?

– Увы, приказы Мари не обсуждаются. У нас почти у всех девушек здесь бритое все. Клиентам многим так больше нравится.

После завтрака Глафира нехотя потащилась в уборную. Там уже стоял таз с мылом, и была приготовлена кушетка с полотенцами и простыней.

Жули попросила Глафиру лечь навзничь и развести ноги. Сама же Жули подсела рядом и, ловко намылив Глашин лобок, принялась сбривать волосы. Глаша втайне боялась острых лезвий, которыми орудовала опытная Жули, и всякий раз сжималась, когда острая бритва проходила слишком близко к нежным лепесткам плоти.

– Не бойтесь, Глафира Сергеевна. Я вас не порежу, – ласково говорила Жули. – Я уже на бритье хорошо набила руку. Ни разу никого не порезала.

– Да, я в общем-то не боюсь, – смущалась Глаша. – Просто мне вчера Ани рассказала про Софи, как она своей подруге… порезала все.

– А вам уже рассказали? Забудьте, то был несчастный случай. София потом очень сожалела о случившемся, плакала, каялась. Она просто очень нервная…

– Станешь тут нервной.

– Смотрите, какая красота! – Жули поднесла к Глашиному паху круглое зеркало.

Глаша заглянула в него и жутко покраснела. Она никогда не видела вблизи того, что было скрыто от нее густыми русыми волосами.

– Фу, какая гадость, – прошептала она и отвернула лицо.

– Ну, что вы, у вас очень даже красивая писечка получилась. Лобочек круглый, выпуклый, там все маленькое, аккуратное и цвет