слово: «скула», «отначил» и «шнифты», «ходил по мокрому» да «фартанул».

И тут я нашел себе угол. Дальний, где своды сходились и было потемнее. Стол на двоих, один край занимал спящий — уронил голову в лужу на столешнице и мерно всхрапывал.

Сел спиной к камню, лицом в зал. Отсюда просматривалась стойка — доска на бочках и половина зала.

Не прошло и пары минут, как надо мной навис половой, здоровый малый со сломанным носом и без одного уха.

— Ну?

Головы я не поднял.

— Яиц печеных дай, — просипел. — В золе которые, и водки полуштоф. Запечатанный.

Половой хмыкнул.

— Запечатанный ему.

— Запечатанный, и печать при мне ломай.

Он посмотрел чуть внимательнее. Секунду. Потом мотнул головой.

— Семишник, вперед!

Я выложил монеты. Он сгреб и ушел.

Водку принесли с сургучом. Половой отбил горлышко об угол стола — привычно, одним движением — и брякнул рядом стакан.

Мутный, грязный, весь черный, я на него даже смотреть не стал.

Яйца легли горкой, теплые, в саже. Я взял одно, обстучал о столешницу, облупил черными пальцами и стал слушать.

За соседним столом ругались из-за долга. Дальше двое обсуждали, брать ли кого-то на работу, и по тону было ясно, что не в артель ткачей зовут. Еще дальше немолодой, весь черный от копоти, втолковывал парню, что по мокрому больше не идет, зарекся.

И между всем этим проскакивало нужное. Я расковырял еще яйцо.

За стойкой возились с посудой, и оттуда долетело — лениво, между делом:

— … час назад прибегал.

— А чего им. Гуляют, фарт, поди, словил, ты ж его знаешь, вот и начал.

Я прикидывал, что они как раз вернулись, пока я барыгу раскрутил да сюда добрался, — и не заметил, как ко мне подсели.

— Позволите?

Я поднял глаза.

Напротив, на краю скамьи, примостился человек лет сорока или тридцати, тут не разберешь. Худой до прозрачности. Пальто на нем когда-то было приличное, с бархатным воротником, — сейчас от него остались проплешины, полы обтрепались в бахрому. Под пальто рубаха без ворота.

Пальцы у него были в чернилах, и держался он прямо. Все тут сидели скрючившись, а этот прямо.

Смотрел не на меня, а на бутыль и яйца.

— Прошу простить великодушно, — сказал он и слегка наклонил голову. — Я вижу, вы располагаете. А я, представьте, нынче в некотором… затруднении.

Тут все были в затруднении, но так не говорили.

Я молчал.

— Осмелюсь предложить обмен, — продолжал он невозмутимо. — Вы — рюмку. Я — беседу. Уверяю, беседа со мной стоит дороже. — Он усмехнулся, показав гнилые зубы. — В известном смысле я тут единственный, с кем можно побеседовать тихо.

Глаза умные, злые, плавающие.

— Пей. — Я подвинул к нему бутыль.

— Вы истинный…

— Стакан свой бери.

Он моргнул. Хмыкнул одобрительно и вытащил из кармана жестяную мятую кружку — носил, видать, всегда при себе.

— Вы, я вижу, человек осторожный. Похвально, тут это редкость, — говорил он, а руки уже действовали. Накапав себе в стакан, он приподнял его и выдал: — Ну-с за беседу. — И выпил. Передернулся всем телом, выдохнул и сразу налил вторую.

— Так о чем вам угодно беседовать?

— Да ни о чем. Скучно сижу.

— Ску-учно, — протянул он. Выпил вторую, и глаза сделались влажные. — В сем вертепе и скучно?

Он повел рукой вокруг, широко, будто показывал мне залу дворянского собрания.

— А между тем вы находитесь в примечательнейшем месте, милостивый государь. Знаете ли, где вы сидите?

Я пожал плечами.

— В кабаке.

— В кабаке! — Он фыркнул. — Вы сидите на дне. На последнем, окончательном дне русской жизни. Ниже — только могила, и то не всякому, иных прямо в яму, без отпевания.

Налил третью и посмотрел на нее с нежностью.

— Сюда приходят те, кому больше некуда. И тут же, за соседним столом, сидят те, кто пришел по собственной воле — потому что здесь их не ищут.

Он глянул на меня поверх кружки.

— Городовой сюда один не спустится. Никогда. Только облавой, наряд с наганами, и то с опаской. Прошлым месяцем спустились — одного вынесли, ногами веред, да и остальные пострадали весьма.

— Народу много ходит.

— Ходит. — Он махнул рукой. — Приходят и уходят, иные не уходят.

— А работа тут какая-то есть?

— Рабо-ота. — Он засмеялся и закашлялся. — Работа тут одна, и вы ее знаете не хуже моего. Приезжает человек, положим, из мест далеких. Сибирью зовется. И первое, куда идет, — это сюда. Тут его приветят и спрячут, к делу приставят. Иные прямо с этапа — и через неделю уже при деле.

Он снова налил, и рука дрогнула.

— Биржа, милостивый государь. Настоящая биржа труда. С той лишь разницей, что труд тут… специфический.

— И много таких бирж? — хмыкнул я.

— Достаточно. — Он сощурился. — А вам, простите, зачем?

Я поднял на него глаза.

— Я не отсюда. Пришлый, вот, осмотреться надо.

Он глядел долго и что-то понял — не все, но что-то. Умный был, сволочь, даже спитой.

— Осмотреться, — повторил он. — Ну-ну.

Помолчал.

— Осматривайтесь. Только с оглядкой. Тут, знаете, любопытство — как открытая рана: антонову болезнь легко подцепить.

Выпил.

— Хотите добрый совет? Бесплатно, сверх уговора. — Он наклонился через стол, и я почуял его дыхание — сивуха и гниль. — Кого бы вы ни искали — не спрашивайте о нем напрямую. Никогда. Тут все все расскажут. И тому, о ком спрашивали, — первому. Быстрее, чем вы отсюда выйдете.

Нашел чему учить, хмыкнул я.

— Спасибо.

— Не за что. — Он откинулся, снова прямой, как на приеме. — Мне это ничего не стоит. Мне вообще уже ничего…

Я подвинул к нему бутыль — все, что осталось.

— Допивай.

Он поглядел на водку, потом на меня — и в глазах мелькнуло что-то похожее на стыд. Мелькнуло и погасло.

— Вы, вероятно, полагаете, что делаете доброе дело.

— Нет, — честно ответил я.

Он засмеялся. Гулко, надсадно, кашлем.

— Хороший ответ. Прекрасный. — Налил себе полную. — Знаете, а вы правда не отсюда. И знаете что? Уходите поскорее.

Я поднялся.

— От себя не уйти, а это место ничуть не хуже других! Бывай!

— И вам не хворать,