— И правильно, что вышел. Не всякий оттуда выходит.

Я перевел дух.

— Ткани дай, — сказал я. — Чистой, какая есть. Руку перемотать и водки уж поди найдётся.

Он вытащил лоскут — не бог весть какой, но лучше того что было, а потом с кряхтением и кувшин с водкой поставил. Я размотал старую тряпку, порез открылся — длинный, на тыльной стороне ладони глубокий до мяса. Повезло. Набрав из кувшина водки в рот, я с делал маленький глоток, а потом на руку тут же защипало.

Перемотал заново, туго. Пальцы слушались плохо — дрожали.

— Батя, — сказал я, затягивая узел зубами. — Запомни меня. Я — Пришлый из Питера. Или Тропарев так тоже можно.

Дед поднял бровь.

— Помощь понадобится — весточку передать, схорониться кому, дело какое — найдешь меня через людей. Скажут от тебя. Помогу, за мной не пропадет.

Старик прищурился.

— Щедрый ты, сынко — хмыкнул он. — А сам-то… — Он оглядел меня. — Хват-то как? Смотрю тебя приголубил.

Я поднял глаза.

— Нет больше Хвата, — оскалился я. — И банды его считай, нет. Разбредутся кто куда — не сегодня, так завтра.

Дед застыл.

Спицы выпали из рук — стукнули об пол, он и не заметил. Здоровый глаз впился в меня, и в нем медленно проступала оторопь.

— Ты… ты че несешь, паря. Хвата… Двадцать рыл под ним. Каторжные…

— Было батя, — сказал я. — Было, пока Пришлый не пришел.

— Да как же ж так то… — протянул он и упал на свой табурет, и замер, а потом глянул на уже иначе.

Я откинул голову к стене, прикрыл глаза, в голове гудела мысль

' А что с золотом-то делать? Я же ради этого его привез'

Глава 21

Глава 21

Что тут, что там за него глотку перегрызут, если смогут. Груз изрядный, что-то я успел сбыть, но и так немало осталось.

Дед за прилавком завозился, кашлянул. Скосил на меня здоровый глаз.

— Слышь, сынок. Ты вот что, я мешочек-то глянул, ну, который ты притащил! Серебришко-то свое, — кивнул он на мешок, что я у скупщика взял, — продай мне, а?

Я приоткрыл глаза.

— Сколько дашь? — спросил я хрипло.

Дед пожевал губами, будто прикидывал. Хотя все он давно прикинул — по глазам видно.

— Полтинник. Пятьдесят рублев.

Я хмыкнул про себя. Серебру этому, поди, побольше цена — да только кто ее тут даст, настоящую-то. И главное — на кой оно мне?

«Не таскать же с собой эту дребедень».

— Бери, — сказал я. — Полтинник так полтинник.

Дед оживился, проворно нырнул под прилавок, зашуршал там. Выложил деньги — не глядя, будто давно отсчитал и держал наготове.

— Вот и ладно, — проскрипел он довольно. — И тебе легче, и мне прибыток.

«Ага прибыток. Ну да бог с ним, главное, чтобы молчал».

Я снова прикрыл глаза, раскладывая.

Первое: продавать дальше тут, в Москве. По оставшимся спиросовским адресам. Грек меня сдал — и сдал с потрохами, рисковать снова не хочется. Попытаться выйти на других скупщиков, а кто гарантирует, что они сами меня не захотят прирезать? Без поддержки высок риск, что так и будет.

Второе: везти все обратно в Питер. Паланто переплавит лом, перелицует что нужно, сбудет тихо, без спешки. Медленнее? Медленнее. Зато живым.

Тут и думать нечего. Жадность нынче меня уже едва не сгубила. Второй раз на те же грабли я не встану. Что реализовал — то реализовал, три с лишним тысячи в кармане, деньги добрые. Остальное — домой.

А Москва… Москва никуда не денется. Место жирное, хлебное.

«Хватит с меня московского гостеприимства. По горло сыт».

Я открыл глаза и, поднявшись, стянул с себя армяк, шапку, драные опорки, из которых торчала мокрая солома, — остался в чем мать родила и задрожал от холода.

— Батя, воды бы. Обтереться.

Дед мотнул головой в угол. Там у стены стояла лохань — не то для стирки тряпья, не то так, мутная. Я доковылял, припадая на больную ногу, вода обожгла.

Плеснул в лицо. Тер щеки, лоб, шею, за ушами — сходило серыми разводами, копоть, налипшая дрянь. Раненую берег, только ополоснул. Холод обжигал кожу, гнал дрожь, зуб на зуб не попадал.

Утерся какой-то ветошью, что дед подал не глядя.

Теперь одеваться. Влез в свое — рубаха, брюки, жилет. Сапог на здоровую ногу сел легко, а на больную не полез, щиколотка распухла.

— Голенище приспусти, — обронил дед не глядя, поверх спиц. — И шнур ослабь. Через боль натянешь.

И натянул: взвыл про себя, пот выступил на лбу, но натянул.

Раненую руку задел о голенище — дернуло болью до локтя. Перевел дух, переждал.

Забрал трость и саквояж, да про полтинничек не забыл.

— Свечку-то ставить? — спросил с кривой усмешкой. — Обещал ведь.

— Ставь за здравие, батя. — Опершись о стену, я поднялся.

— И поставлю, — эхом отозвался старик. А когда я толкал дверь, тихо добавил в спину: — Пришлый, значит… Ну-ну.

Больная нога отзывалась на каждый шаг тупым ударом до самого колена. Приходилось налегать на трость. Ваньку поймал на углу, у самого выезда из ямы, где кончались вросшие в землю ночлежки и начинался живой город. Влез в сани, привалился к углу, вытянул ногу вдоль борта.

— Куда, барин?

— «Славянский базар».

Сани тронулись, и вот тут тело взяло свое.

Меня повело, а рука под повязкой вспыхнула ровным жаром. В голове не было ни единой мысли, только серый гул да звон в ушах.

Прикрыв глаза, я привалился щекой к промерзшей стенке возка.

Мне вообще сегодня повезло — как утопленнику.

Москва плыла мимо, и я глядел, как она меняется. Где-то за поворотом ударил колокол, отозвался другой, третий. Из-за угла пахнуло горячим хлебом, потом жженым сахаром от кондитерской. Пошли фонари, чистый народ: купчихи под руку с мужьями, приказчики, торопящиеся по домам, барышня в шубке. Никто не жался к стенам и не спал в снегу.

«Славянский базар» встретил теплом, светом, зеркалами.

Швейцар — тот же самый, — как разглядел меня, бледного, хромающего, переменился в лице и засуетился.

Метрдотель подошел сам. Оглядел, не комментируя, но я уловил, как дрогнули у него брови.

— Ваша милость… — Он понизил голос до того особого