— … да чего я-то⁈ — раздалось глухо, зло. — Чего опять я⁈

Ему ответили неразборчиво.

— Ну и катись сам! — Голос приблизился к двери. — Второй раз уже гоняете! Ноги-то не казенные!

Загремел засов, а я вжался в нишу — и выдернул из-за пазухи осколок. Зеркальце легло в ладонь. Я выставил его из-за угла — на палец, не больше, — повернул и направил чуть вниз.

В мутном пятне качнулась площадка. Дверь открылась, и вышел мужик. Невысокий, кряжистый, в накинутом на плечи полушубке, без шапки. Волосы дыбом, рожа красная, распаренная.

Обернулся в проем:

— … сами бы разок сбегали, а то расселись.

Оттуда загоготали.

Он махнул рукой и потопал, ворча под нос:

— Принеси-подай… то одно, то другое… чисто прислуга… Дык хоть пожру спокойно, покуда эти оглоеды еще не вернулись, все жратву сожрут, черти…

Он прошел к выходу, я не дышал. Дверь в квартиру осталась открытой, не нараспашку — притворена, но не заперта.

«Конечно. На пять минут же вышел, туда и обратно».

Я убрал зеркальце за пазуху.

До «Каторги» отсюда — за угол, шагов триста. Туда и обратно. Пьяному — минут восемь. Может, десять, если станет пить у стойки. Может, шесть, если поторопится.

Восемь минут, и в них надо уложить все, рука уже полезла за пояс и нащупала рукоять «Бульдога».

Пять патронов, всего пять.

Глава 20

Глава 20

Я сбежал вниз и оказался у парадной.

Бечевку выхватил из-за пазухи, один конец — на ручку, петлей внахлест. Другой — на ржавый огрызок скобы в стене. Натянул и замотал, подергал вроде держит.

Сорвут конечно, но не сразу пару минут форы даст. А в моем положении три минуты — это целая жизнь.

Выдохнув двинулся к двери, плавно. Голоса все так же гудели. Мужики пили и ржали. Гостей они явно не ждали.

На площадке я замер у косяка, и достал осколок. Выставил на палец из-за косяка и повернул. Проступил коридор темный и пустой, а в глубине виднелся свет оттуда и шли голоса.

Квартира была много комнатной, барской.

Я убрал зеркальце. Толкнул дверь ровно настолько, чтоб протиснуться, и вошёл, тут же тихо закрыл ее на крючок.

Развернувшись я двинулся вперед и под ногой хрустнуло стекло — я замер, перенёс вес плавно. Тихо.

Свет из глубины ложился на пол длинной жёлтой полосой, через раскрытые двери анфилады. Я двинулся вдоль стены, пробуя пол носком, прежде чем ступить.

Впереди показался проем ведущий в комнату, воспользовавшись зеркалом я ее осмотрел. Эта была обжитая когда-то комната, да брошенная. У стены — кровать, железная, панцирная, с провалившейся сеткой. На ней грудой лежало тряпьё. Пол загажен, в углу — куча битой посуды, тряпья, объедков. Ни души и здесь.

Я прислушался, голоса только из одной комнаты. Больше нигде — ни храпа, ни шороха, ни второго разговора.

Прошёл дальше, вторая комната — проходная, пустая, только сор да рухлядь. Потом еще одна и еше и вот впереди долгожданная дверь.

Я подобрался к косяку — не вплотную, а сбоку, в тень и снова достал осколок и повернул.

Отразилась комната: посредине стол, бутылки, хлеб. На нем мой саквояж и вещи.

Мужиков четверо.

Двое дальних — за столом, спиной к стене, лицом к двери. Один здоровенный, в оспинах — тот, что держал меня в лавке. Второй помельче. Возле них, на лавке под окном, — нож и старый револьвер. От рук не близко, но дай время — дотянутся.

Самый ближний ко мне, сидящий вполоборота сбоку от двери, резал хлеб.

Хвата определил сразу он развалился во главе стола спиной к простенку. Волосаты с черной бородой с перебитым ухом. Вот как раз перед ним и лежали деньги и саквояж. А в углу, брошенная, — моя трость. Деревяшка. Никто на нее и не глянул.

Я убрал зеркальце, и перехватил револьвер.

Забренчали монеты. Считали, делили.

— … так, — гудел ленивый бас. Хват. — Половина нам, а половина — греку.

— Половину греку⁈ — вскинулся кто-то. — Жирно!

— За то, что навёл, — отрезал Хват. — Кабы не он — сидели б мы без этого барыша. Уговор такой был: он наводит, мы берём, барыш пополам. Уговор есть уговор.

А потом другой голос — сиплый, с ленцой:

— С деньгою то ладно. А с мальцом как? Уговор был — мальца в расход. Грек про то спросит.

— Да и хер с ним, — лениво бросил Хват. — Скажем — не срослось. Убёг, дескать, скользкий оказался. Спирос сам писал: скользкий ухо востро держите. Вот и вышло — держали, да не удержали. Товар взяли? Взяли. Ему отслюним? Отслюним. Получит — и заткнётся.

— Не заткнётся, — упрямо возразил сиплый. — Ты Спироса не знаешь, Хват. А я знаю. Я с Козырём хаживал, а он с греком иногда дела вел. Спирос — он такой не любит, когда не до конца. Осерчает — и до Москвы дотянется, была б охота.

— В Питере пущай серчает, — хохотнул Хват. — Тут ему не Питер, понял Кувырла!

— А ты не хохочи. Я грека знаю. Не простит он.

Я стоял в тени, у косяка, и внутри у меня всё сложилось. Да и Кувырла царапнуло в голове, и я вспомнил рассказ Рябого, что бы у Козыря такой, а потом как сломалось в Москву убег. И прибежал сюда, на Хитровку и под Хвата.

«Тесен мир. Ох, тесен».

Пора, нельзя больше ждать. Пять патронов их четверо. Впритык.

Опасны дальние — у них под боком железо. Дай им миг — конец. Начинать надо с них. Хвата — следом. Внезапность — весь мой козырь. Они пьяные, разморенные. Одна секунда растерянности — и все решится.

Сердце колотилось ровно и тяжело, руки не дрожали.

«Ну, с богом. Или с кем тут положено».

Я взвел Бульдог и выдохнул. После чего толкнул дверь, распахнулась она легко, но скрипнув и приподнимаясь вскинул руку.

Первый — в оспинах. Он только повернул голову на звук — и получил в грудь.

Грохнуло страшно и заложило уши. Второй — тот, что помельче, успел вскинуться, потянуться к револьверу — пуля вошла в бок, развернула и швырнула на стену. Сполз, захрипел.

«Минус два» — промелькнуло в голове.

От дыма глаза защипало, и комната поплыла в мути.

Ближний вскочил с ножом заорал, кинулся и тут же получив в грудь