замер, а после захрипев зашатался и облокотившись об стенку сполз вниз.

Трое.

А из дыма поднимался Хват, он рванул на себя стол — опрокинув его. Я на миг потерял противника в дыму, а он уже выдергивал из голенища нож.

Я отпрыгнул в сторону, из облака дыма, глаза продолжали слезиться.

— Убью, тварь! — Хват бросился на меня с ножом.

Я отшатнулся вбок, не успел навести. Нож распорол воздух и достал по предплечью — вот только грязная овчина спасла: её вспороло, а до тела лезвие не дошло.

Я пошатнулся, но устоял. В тот же миг Хват оказался ко мне вплотную с занесенным ножом, но я успел первым, ткнул стволом ему в бок и выстрелил.

Выстрел прошел в упор. Хвата согнуло, повело — и на исходе он махнул ножом, зацепив мне руку. Потом начал оседать, схватился за бок, рухнул на колени, хрипя и глядя на меня снизу-вверх. Изо рта потекла тёмная кровь, глаза мутнели.

В ушах у меня все еще стоял звон, дым щекотал ноздри, а дыхание рвало глотку.

Один патрон остался, грудь ходила ходуном, и сердце било в горло так, что я его слышал.

«Получилось».

Я стоял посреди бойни и не верил. Секунду, две. Живой.

Только теперь дошло, что руку жжет. Я глянул — рукав распорот, а по руке, кровь шла густо, капая на пол.

У стены еще хрипел второй, помельче, — ворочался, тянул руку к упавшему револьверу.

Я шагнул к нему, поднял с пола ствол и добил, последним патроном из Бульдога и тут же вооружившись новым.

Откинул барабан хозяйского ствола: три патрона. Уже кое-что.

Обойдя всех, я убедился, что в комнате живым остался я один и тут же начал собираться, времени на размышление не было. Трость из угла — это первым делом, в дерюгу ее.

Потом собрал все с пола, из-под опрокинутого стола: пачки, россыпь, что вывалилось. Сгреб, сколько успел, здоровой рукой, сунул в саквояж, что заметил.

Руку жгло все сильнее. Я оторвал от ближайшего куска ткани полосу, прихватил зубами, затянул поверх пореза. Туго. Кровь пропитала ткань, но капать перестала.

Сверток под здоровую руку, и саквояж. Хозяйский ствол — за пояс, а Бульдог в саквояж и тут ударило.

Грохнуло в дверь подъезда. Раз. Другой.

— … да заперто, мать твою!.. Ломай!

Вернулся посыльный и не один.

«Пора валить».

Окно было завешено дерюгой, я сорвал ее рывком. За стеклом синел двор. Первый этаж.

Оглядев окно, я понял, что открывать его дело гиблое, защелка совсем заржавела и возиться буду долго.

Стул валялся под ногами, я подхватил и с маха высадил раму. Стекло брызнуло, дерево хрустнуло. Мороз хлынул, разгоняя дым.

Внизу раздались крики и топот, я перевалился через подоконник, ногами вперед, прижал сверток и саквояж к груди и прыгнул.

Лететь было всего ничего, полтора аршина, вот только приземление не задалось. Под снегом лежал кирпич. Нога встала косо, ребром, — и поехала и ее вывернуло вбок будто дернули. Я рухнул на бок, стиснув зубы, чтоб не заорать.

Секунду лежал.

«Вставай. Вставай, тварь. Тут ляжешь — тут и останешься».

Сверху неслись крики и как ломали уже дверь квартиры!

Я поднялся, наступил — и чуть не сел обратно: нога подламывалась, но держала хоть как-то. Значит, не сломал, подвернул.

Припадая и волоча ногу, вцепившись в вещи я заковылял.

Через двор, в проем меж домов, в темень. Пот выступил на лбу, несмотря на мороз. В ушах звенело, но я шел, сцепив зубы.

Сзади раздались новые крики, видать пошли в погоню, через два двора крики стихли.

Я привалился к стене в густой тени и начал хватать ртом морозный воздух. Руку дергало в такт сердцебиению, нога пульсировала огнем.

Дав себе пару секунд роздыха, я оттолкнулся от стены и заковылял, но — свернув в очередной проулок — встал.

Трое.

Стояли поперек прохода — не ждали меня, просто вышли навстречу, — но я узнал их сразу, всех троих, и внутри екнуло от чистой, злой нелепицы.

Гнилозубый. Здоровый в треухе. Молчун.

«Да быть не может. Вся Москва из десяти рож состоит, что ли?»

Гнилозубый узнал меня первым. Оскалился — нос сидел криво, свернутый.

— Гля-кося, — просипел. — Кто пожаловал, а я уж не чаял…

Ждать я не стал. Рука нырнула под армяк, выдернула ствол. Навел на гнилозубого, потом на здорового, потом опять.

Они замерли и начали переглядываться.

— Ну что, — сказал я устало.

Гнилозубый попятился.

— Второй раз на те же грабли. В прошлый раз я вас пожалел. — Я повел стволом. — Нынче не в духе.

Они молчали. Здоровый косился на дуло — прикидывал, не блефую ли, я видел эту работу мысли на тупой роже.

И тут понял: стрелять нельзя, наверняка сбегутся Хватовы шакалы, что рыщут по дворам: услышат — и придут на звук.

Я опустил ствол и заговорил иначе — деловито.

— Заработать хотите? По легкому.

Троица переглянулась.

— Чего? — насторожился гнилозубый.

— Дело есть. Разузнать про одного. Хозяин Сибири — слыхали? Все нароете — а после доложите Хвату.

Слово «Хват» я уронил небрежно и оно сработало.

Гнилозубый осел.

— Ты че, паря… ты че… ты с Хватом, что ли?

— С ним самым самым!

Только что стоял битый пацан, добыча, — а теперь выходило, за пацаном сила, артель, каторжный сброд.

Я выудил рубль, кинул под ноги гнилозубому.

— Нароете еще рубль, а теперь брысь.

Гнилозубый сгреб подачку из снега, попятился кланяясь, потом все трое потрусили прочь, оглядываясь.

— Ты звиняй, паря мы ж того не знали же… Мы ж к Хвату со всем уважением то, значится, — и они попятились, оставляя меня одного.

«Побегайте для покойника. Докладывайте Хвату, которого черти на сковородке переворачивают. А пока разберетесь — я уже буду далеко».

Я заковылял дальше.

До дедовой конуры добрался на одной злости.

Ввалился под знакомый визг в знакомую вонь.

Дед был на месте. Поднял голову — здоровый глаз полез на лоб.

— Мать честная… — Спицы застыли. — Живой⁈

— Живой, — выдохнул я и сполз на приступок у стены. Нога, сверток, кровь — все разом навалилось, и я просто сел, ноги подкосились сами.

Старик смотрел — на серое лицо, на перемотанную окровавленной тряпкой руку, на ногу, вытянутую перед собой.

— Неужто… — тихо. — Неужто помер?

— Дошел, батя, — сказал я. — Дошел и вышел.

Он замолчал,