знакомстве с моей скромной персоной. Оно разливалось по лицам, словно опрокинутая краска, и затолкать его обратно в банку удавалось далеко не каждому. А большинство и не пыталось.

Мне предстояли очередные сорок пять минут не самой интеллектуальной работы, затем перемена, и куча свободного времени аж до шестого урока у девятого класса. После которого я, по сути, познакомился бы уже со всеми воспитанниками школы. За исключением болеющих, и не явившихся на занятия по другим причинам.

И это всего за два дня.

Таким образом получалось, что даже если у каждого класса будет по две физкультуры в неделю, то для меня это всего четырнадцать уроков. При желании можно запихнуть в понедельник и вторник. А остальное время что делать?

Не то чтобы я считал себя главным трудоголиком Санкт-Петербурга и Ленинградской области, но согласно проекту П. С. И. Х.-0 мне требовалось как можно больше взаимодействия с детьми. Для наблюдения за их эмоциями и для развития собственных. Чего я там за два дня наразвиваю? Подработку, что ли, взять? А какую, если у меня из профессиональных навыков только взгляд дохлой рыбы и умение выводить из себя одного конкретного завуча?

От размышлений меня отвлек школьный звонок, едва пробившийся сквозь царивший в спортзале гвалт. Четыре с небольшим десятка семиклассников издавали столько шума, будто кто-то приволок коробку с самим раздражающими игрушками мира, раздал каждому по одной и сказал ни в коем случае не нажимать на кнопку.

Нужно ли говорить, что кнопки уже дымились от количества нажатий?

Я дунул в свисток и сам его не услышал. Я даже проверил той ли стороной приложил его ко рту, но ошибиться там довольно сложно. Надпись «Дуть сюда» оставляла довольно мало пространства для маневров.

Пришлось снова прибегнуть к совету из интернета.

Я слегка расставил ноги, выпятил грудь, скрестил на ней руки, немного опустил голову, свел брови и принялся молча сверлить школьников взглядом. Утверждалось, что такой метод должен создать эффект давящей тишины, которая постепенно поглотит любой шум и породит неловкую паузу. И уже ее учитель сможет использовать по своему усмотрению — для продолжения урока или для чтения нотации.

Какого-то результата я действительно добился. Вот только отнюдь не такого впечатляющего, как обещал автор той статьи. На меня обратили внимания два мальчика и три девочки. Они перестали болтать, встали по стойке смирно ко мне лицом и свесили головы. Время от времени они поднимали глаза, но, встретившись со мной взглядом, мгновенно опускали их обратно.

Смущение — вероятность 78 %. Чувство вины — вероятность 60 %.

Не так и плохо. Однако своих целей я не достиг. Возможно, не хватало какого-то важного фактора, вроде испытанного раздражения, которое транслировалось бы окружающим и подпитывало ту самую гнетущее безмолвие. Как внешне, так и внутренне я оставался спокоен, словно мамонт, застывший в отложении известняка, и мою тишину в клочья разметал многоголосый непрекращающийся гвалт. А визглявый всхлип, похожий на гогот чайки, поставил ей контрольный выстрел.

Что ж, придется воспользоваться вторым методом.

Набрав в грудь побольше воздуха, я резко шагнул вперед и гаркнул так, что задребезжали секла:

— ТИШИНА!!!

До уровня той училки с фиолетовыми волосами, способной сдувать пятиклашек, я определенно не дотягивал, но своего по крайней мере добился. Школьники ошалело заткнулись. Теперь же мне требовалось укрепиться на захваченном плацдарме и развить успех одновременно на всех фронтах.

— Тишина! Сейчас. Мгновенная. Гробовая!

Я медленно двинулся вперед, впечатывая каждый шаг в пол и роняя слова, словно чугунные гири.

— Я не буду повторять. Ни про дисциплину. Ни про уважение. Вы пришли на физкультуру. Это не кружок по интересам. Здесь есть правила. И первое из них — слушать. Если вы не слышите свистка, вы слышите мой голос. Если не слышите голос — будете слышать шаги. Мои. В вашу сторону!

Второй метод заключался в том, чтобы воздействовать на животный страх слабого перед сильным. Не проявить непосредственно агрессию, которую я к тому же не испытывал, а заставить поверить, что я готов ее проявить. И применить. Еще один прием, перекликающийся с дрессурой, но уже способный воздействовать даже на взрослых. Если на то хватит силы воли.

— Есть регламент: тишина по команде. Вы с ним не справились. Значит мы его отработаем. Каждый раз, когда снова станет шумно, мы будем останавливаться. И стоять. И ждать. Пока не станет тихо. Без разговоров. Без оправдания. Просто молча стоять. И тратить время, которые вы отнимаете от подготовки к нормативам. Отнимаете не у меня. А у себя. И у своих товарищей!

Я замер в паре метров от толпы, которая даже слегка подалась назад, образовав неровную дугу со мной в центре. Я скользил взглядом по лицам, не задерживаясь ни на ком конкретном, но вместе с тем создавая впечатление, что смотрю на всех одновременно. Каждый под прицелом.

Я не кричал. Нет. Я говорил ровным, спокойным тоном. Убийственно спокойным. Таким, каким судья зачитывает пятый приговор за день. Вновь и вновь один и тот же. Высшая мера.

— И еще. Не надо думать, что если я не кричу, то мне все равно. Мне не все равно. И расклад у нас простой. Я несу за вас ответственность, а значит я говорю — вы делаете. Что?

Последнюю фразу я бросил Кириллу Андреевичу, застывшему в дверях. Тот сперва замахал руками, мол «нет-нет, ничего», а потом все же сделал манящий жест. Я ему кивнул.

— Всем встать встрой. — скомандовал я. — Без смешков. Без толчков. Кто пискнет — бежит десять кругов вокруг зала. Считаю до трех. Раз.

В полной тишине раздалось едва слышное «Пи-и». И почему в каждом классе обязательно есть свой клоун?

Я взглядом нашел смутьяна. Им оказался невысокий мальчишка в аляпистых шортах и в футболке с улыбающимся от уха до уха солнцем.

— Десять. Кругов. — припечатал его я.

Он выдавил из себя улыбку, посмотрел по сторонам, но поддержки не получил и понуро заковылял по беговой дорожке, имитируя активный бег.

— «Два» уже было. — напомнил я остальным.

Дети засуетились, выстраиваясь по росту, а я подошел к учителю информатики.

— Ну ты даешь! — произнес он на выдохе. — Даже мне не по себе стало. Тебя кто воспитывал? Гитлер?

— Нет, но я знал одного Энштейна.

— Думаю, если бы ты отчитал их на немецком, уже к вечеру у нас был бы свой дойчес юнгфольк вместе с юнгмэдельбунд.

— А если на латыни?

— Тогда сейчас повсюду извивались бы щупальца, а наш дворник лупил метлой Азатота.

— Он бы справился.

— Не сомневаюсь. — хмыкнул Кирилл. —