Ладно. Каждый рассказывает о себе ровно столько, сколько считает нужным. Я в этом смысле тоже… «из Иваново».

— Земляки, выходит, — серьёзно кивнул я.

Шрам коротко хохотнул и побарабанил пальцами по подлокотнику. Ожила рация:

— Головной докладывает, точка зачищена. У нападавшего был одноразовый тубус и гильза-накопитель.

Шрам удовлетворённо кивнул и отключил рацию.

За Волгой город постепенно редел. Потянулся частный сектор, за которым вскоре пошли сплошные сосны.

А потом асфальт сменился на грунтовку, и впереди показался высокий забор. По углам стояли вышки, и на каждой я разглядел часового. Руна Ощущения тоже добавила подробностей — в заборе шли артефактные контуры, которые были, пожалуй, посильнее, чем в ограде Браунштейнов, а по внутреннему периметру дежурили люди с сильными Источниками.

Колонна остановилась перед воротами.

— Твои останутся здесь, — сказал Шрам.

Я позвонил Зубову и коротко произнес:

— Я буду внутри. Вы ждёте на месте.

На территорию въехала только наша машина. Двор оказался просторным: сосны здесь никто не вырубал, и трехэтажный дом из толстых бревен стоял прямо среди них.

На террасу вышли две женщины — блондинка держала в руке планшет, с интересом глядя на меня, рыжая же неспешно обошла нашу машину, тронула ладонью левое крыло седана и нахмурилась:

— Борт разряжен на треть. Опять?

— Рабочие моменты, — отмахнулся Шрам.

Она перевела взгляд на меня. Смотрела всего секунды три, но по ощущениям за эти секунды меня взвесили, обмерили и занесли в какой-то внутренний реестр.

— Он? — спросила она у Шрама.

— Он, — ответил тот.

Шрам повёл меня через гостиную, потом мы пошли по коридору, зашли в какое-то неприметное помещение…

В котором обнаружилась тяжёлая белая дверь.

Шрам взялся за серебряную цепочку, что не снимал даже в парной, и вытянул из-под рубашки плоский ключ-жетон.

За дверью оказался медицинский блок, в котором лежали двое. Источники обоих дремали, но не обычным сном — это было нечто куда более тяжёлое и опасное.

На кроватях лежали девушка и мальчик, возраст которых сходу и не определить — совсем худые до прозрачности, с острыми скулами и тонкими запястьями. Волосы у девушки были расчёсаны и заплетены в аккуратную косу.

Вокруг кроватей стояло медицинское оборудование. А между ними — старое кресло, продавленное с правого края.

Шрам подошёл к девушке, поправил одеяло. У парнишки он на секунду задержал ладонь на лбу.

— Дети, — сказал он, не оборачиваясь. — Дочь — Ксюша. А младший — Митька.

Я молчал, внимательно глядя на больных детей и не веря своим глазам. Спрашивать что-то у Шрама я не спешил, чувствуя, что он сам только-только подбирается к разговору.

— Жену мою звали Тая, — глядя на дочь, проговорил Шрам. — Она носила под сердцем Ксюшу, шёл пятый месяц… Когда Срез накрыл дачный посёлок под городом. Внутри потом не нашли никого. Ни живых, ни мёртвых. Я своих людей водил туда через оцепление. Платил постам, тряс СПС, копал отвалы — всё пусто.

Он провёл большим пальцем по бороздам на щеке.

— На девятые сутки Тая сама вышла к постам. Ничего не помнила. Её потом месяц смотрели врачи и не нашли ничего. Ксюша родилась в срок, здоровая. Помню, орала так, что стёкла дрожали.

Он говорил скупо, старался сдерживать эмоции. Но Руна Ощущения чувствовала, как на имени жены его сердце всякий раз сбивалось на полтакта.

— Десять лет всё было как у людей, — продолжил Шрам, глядя в окно. Там за соснами проглядывался какой-то наполненный водой карьер. — Тая это место и выбрала. Говорила, вода тут правильная. Дети с нашего пруда всё лето не вылезали… А потом как-то Тая подняла со стола чашку и сломала запястье. О чашку, Северский! Понимаешь?

— Понимаю, — хмуро ответил я.

— Это стало началом конца, — он сжал кулаки. — Кости сыпались, целители разводили руками. Единственное, что хоть как-то помогало — это кости с крыльев пепельников. Точнее, лекарство на их основе. Оно принимает гниль на себя и выгорает, сохраняя кости. Много я тогда положил сил и средств. Я возил Таю по таким кабинетам, куда графов не пускают. Забрал должки, которые копил двадцать лет. Последний месяц она уже всё понимала… И знаешь, о чём просила? Ни разу не о себе…

Он помолчал, глядя в окно.

— Через год после похорон Ксюша сломала палец о кружку, — хмуро произнес Шрам. — Потом Митька. Он у нас поздний, Тая его носила через шесть лет после того Среза. Я надеялся, хоть его обойдёт… Полгода как оба не просыпаются. Врачи называют это комой, а я называю это осадой. Тела держат оборону и тратят силы только на самое главное.

— И кости пепельников ты собираешь про запас, — констатировал я.

— Я не могу зависеть от удачи охотников, — жёстко сказал Шрам. — Ни от чьей удачи не могу. Вот куда идут твои кости, Северский. Ты хотел знать? Теперь знаешь.

Я медленно прошёлся Руной по обоим детям. Скверны в них не было, как не было и проклятий.

— Позволь взглянуть ближе, — попросил я.

— Смотри, — равнодушно ответил он.

Я приблизился, закрыл глаза и пустил Руну Ощущения на самую глубину.

По их краям костей действительно плыла мелкая крошка, а следом осыпались и каналы Силы. Энергосистема человека крепится к костяку, и когда костяк уходит, ей попросту не за что держаться.

Чем дольше я изучал, тем больше убеждался в самых худших своих подозрениях…

Я уже видел эту хворь.

Это случилось после того, как мы три недели запечатывали южный прорыв. Потом один из ветеранов Гедеона сломал палец о черенок ложки. Ещё одного бойца перестали удерживать собственные ноги, а следом «крошень» заработал и сам Гедеон.

Что мы тогда только ни делали, чтобы поставить их на ноги… Даже доставили в Храм Наук Предтеч, пытаясь разгадать природу болезни.

И в итоге смогли найти исцеление, правда, стоило нам это огромного труда, кучи потраченных ресурсов и времени. Спустя годы Гедеон отлично размахивал своей секирой на Трёхглавом Клыке, которая весила побольше иного новобранца. И бойцы его в строй вернулись.

Крошень лечится — этот путь я однажды прошёл от первого шага до последнего. И каждый шаг я помнил.

Вот только шаги эти крайне тяжелые. И нет среди них такого, как «создай снадобье из костей пепельников».

Чем этих двоих пичкают все эти годы?

— Шрам, — произнёс я хмуро. — А покажи-ка мне