52

После убытия английского флота французы начали строительство дамбы, которая перекрыла бы доступ судов в порт Ла-Рошели. Внешнюю сторону образовывали рыбачьи суда, заполненные камнями и затопленные. Внутреннюю складывали из блоков известняка, в которых оставляли отверстия для протока воды во время приливов и отливов. Работали солдаты и гражданские добровольцы. Им платили по ливру в день, причем первым вдобавок к жалованью, так что от желающих не было отбоя. Океан время от времени размывал построенное, приходилось начинать сначала, рабочих обстреливала городская артиллерия, но, пусть и очень медленно, два крыла дамбы сближались.

Ларошельцы растеряли былую дерзость. Раньше любили перекрикиваться с осаждавшими, вести религиозные споры. Теперь молчат. Более того, выгнали из города лишние рты: стариков, женщин, детей. Наверное, надеялись, что их пропустят за кольцо осады. Не тут-то было. Солдатам приказали стрелять на поражение, если изгнанные из города попытаются прорваться. По ночам было уже холодно. Эти люди ютились в развалинах пригородных слобод, которые горожане снесли перед началом осады. Кто-то, у кого были деньги или хорошие внешние данные, умудрялись просочиться. Я тоже помог двоим, молодой матери и ее грудному ребенку, пересечь линию укреплений.

В тот день делал обычный обход, проверял, как подчиненные несут службу. Напротив пока еще моей восьмой роты увидел смазливую женщину лет семнадцати в коричневом длинном плаще с капюшоном и с грудным ребенком на руках, завернутым в одеяльце, который плакал хрипло, видать, голос сорвал.

Завидев меня, она взмолилась со слезами:

— Шевалье, помогите нам, дайте немного еды! Я отблагодарю вас! Сделаю всё, что пожелаете!

Сам себе я сказал, что собираюсь помочь ребенку, а не перепихнуться с его матерью. Для оправдания низких поступков причины всегда высокие.

— Помогите ей переправиться через ров, — приказал я солдатам.

Совершенно случайно у них оказались под рукой мостки с веревками, которые быстро перекинули через препятствие. Видимо, тоже помогают изгнанным в меру их финансовых возможностей. Женщина быстро, не побоявшись, перебралась по шатким мосткам через ров и пошла за мной к блиндажу с маленькой каменной печкой в дальнем углу, сооруженным солдатами для любимого капитана сразу после нашего прибытия сюда. Шагала почти вплотную, боясь отстать. От нее шел сильный запах женщины, давно не мывшейся, но меня, не поклонника грязнуль, почему-то заводил. Наверное, сказывалось продолжительное воздержание.

Мы спустились по земляным ступенькам в блиндаж. В нем слева моя кровать в нише, застеленная ветками и сверху соломой, справа — слуги, посередине стоял маленький столик, а у дальней стены был маленький очаг. В блиндаже стоял полумрак и аромат печеного мяса. Утром я съездил на охоту, подстрелил косулю. Бруно Шаброль вырезал из туши лучшие куски. Остальное разошлось между офицерами, сержантом и немного досталось солдатам. Слуга, как я научил, порезал мясо на ломтики и замочил в кислом белом вине на пару часов. Теперь запекал на углях, готовя мне обед. У моей спутницы от этого аромата слюни потекли, как у собаки Павлова.

— Давно ела последний раз? — спросил я, показав ей, чтобы села на кровать слуги.

Она скосила глаза вправо вверх, вспоминая, ответила неуверенно:

— Дней пять или шесть назад.

— Тогда много есть нельзя, иначе умрешь, — решил я, отломал ей кусочек хлеба от лежавшего на столе каравая, который по утрам доставляли мне, как старшему офицеру, и добавил три ломтика мяса. — Через полчаса еще дам.

Женщина набросилась на еду жадно, проглотила, почти не жуя, и запила белым вином, которое слуга налил ей в оловянную кружку, конфискованную моими солдатами из захваченного обоза англичан. За это время я пожевал смоченный в вине хлебный мякиш, завязал маленьким узелком в свой носовой платок за неимением под рукой ничего лучшего, и засунул в рот младенцу, который сразу зачмокал, перестав плакать.

— У меня молоко пропало, — печально пожаловалась его мать.

— Будешь есть хорошо, появится, — успокоил я.

Она ничего не сказала, потому что была уверена, что вернется под стены Ла-Рошели.

— Муж в городе? — поинтересовался я.

— Нет, погиб в самом начале осады, — ответила женщина.

— У тебя есть родственники или друзья в округе? — спросил я.

— Я родом из Сен-Ксандра. У отца там мельница, — сообщила она.

— В какую сторону: на Лагор, Пиюльборо… — начал я перечислять направления.

— Пиюльборо, — остановила она.

— Далеко отсюда? — задал я вопрос.

— Не очень. Мой отец утром привозил в город муку на арбе, заглядывал к нам и успевал до полудня домой вернуться, — рассказала она.

— Это хорошо, — сделал я вывод и приказал слуге, закончившему запекать мясо: — Сходи за серым и оседлай его.

На гнедом я ездил на охоту. Пусть отдохнет.

Когда слуга вышел, я опустил полог из дерюги, закрывший вход. В блиндаже стало еще темнее. Чем хуже освещение, тем женщина красивее. Да и ты становишься для нее романтичнее.

— Оставь ребенка там, перейди сюда, — сказал я женщине и, когда она подошла, приказал: — Наклонись и обопрись руками.

Под плащом было верхнее платье из толстой ткани темно-красного цвета и нижняя белая рубаха. Я закинул подолы на спину, открыв белые ягодицы и пучок спутанных черных волос внизу между ними. В этой позе все женщины сексуальны. Взявшись руками с боков за теплые ягодицы, зашел без подготовки. Влагалище было горячее, сухое и расслабленное. Женщина даже не дернулась, хотя ощущения должны быть не очень приятные. По ходу процесса завелась немного и начала попискивать. Я кончил раньше, чем догналась. Сразу стало легче и появилось труднопреодолимое желание избить женщину. Частично реализовал его, пошлепав ее по белой ягодице.

— Можешь вернуться к ребенку, — разрешил я и лег на свою кровать, потому что в теле появилась избыточная легкость.

Она легла на кровать слуги, прижав малыша, который заснул со жванкой во рту. Я вдруг вспомнил, что не выяснил, сын у нее или дочь? Вроде бы, какая мне разница, но очень хотелось спросить, и при этом язык не поворачивался сделать это.

Стук копыт и фырканье коня я услышал минут через двадцать. Все это время лежал в полудреме, лениво переползая с одной мысли на другую. Женщина спала. Я растолкал ее.

— Ага… сейчас… — пробормотала она, не желая возвращаться из сладкого сна в горькую реальность.

Потом очнулась и посмотрела на меня так, будто видела впервые. На лице начала формироваться плаксивая гримаса.

— Только не реви, — потребовал я. — Пойдем, повторим.

— Ага, — покорно согласилась она и, перейдя к моей кровати, встала в позу.

Я опять задрал подолы платьев и вошел торопливо, точно боялся, что убежит. Во второй раз желание было ярче не только у меня, но и у нее. Влагалище