в зону между нашими фортификационными сооружениями и городскими крепостными стенами, нашли нестойкие души и убедили принять решение, которое спасет слабые тела. Ритуал отречения устроили на нейтральной полосе так, чтобы осажденные могли видеть, но не помешать. Стрелять из пушек ларошельцы не стали. По слухам, у них большие проблемы с порохом, берегут на случай штурма. Они все еще уверены, что на помощь приплывут англичане, и католикам не останется ничего другого, как атаковать сильную крепость, понести потери и…

Перешедшие в католицизм были накормлены, выведены за кольцо осады и отпущены на все четыре стороны, чтобы рассказали всем, кто захочет слушать, как жестоко поступают гугеноты со своими единоверцами и как хороши в этом плане католики. Это была важная победа на идеологическом фронте. Начиная со следующей ночи, к нашим позициям все чаще выходили перебежчики, которых допрашивали, «перековывали» и отпускали. В Ла-Рошели оставались только самые упоротые. Им не жалко было самих себя, католикам не жалко было их.

54

Началась зима, ударили морозы. Осада стала скучной. Сперва укатил в Париж первый министр Арман дю Плесси, дав королю покомандовать лично. Следом за ними потянулись маршалы и кампмейстеры. За ними — майоры и капитаны. Я передал свои полномочия командиру первой роты, уверенный, что самое большее через неделю он спихнет их на кого-нибудь другого и умотает вслед за мной. Привычной дорогой в составе отряда из трех десятков майоров, капитанов, казначеев, полковых священников и их слуг я отправился домой. Вместе доскакали до Тура. Река еще не покрылась льдом, только у берегов появились узкие тонкие полоски. Не привыкшие подолгу скакать верхом, мои спутники приуныли, собрались отдохнуть в городе. Я подсказал им, что выгоднее потратить деньги не на аренду жилья, а галеры, которая отвезет нас в Орлеан за два с половиной световых дня. Большинство согласилось. Получилось немного дороже, зато преодолели часть пути с меньшими неудобствами. На галере было холодно и сыро, зато задница отдыхала после многодневной езды в седле.

От Орлеана до Парижа около сорока лье (сто тридцать километров). Мы преодолели их за четыре дня. Здесь уже лежал тонким слоем снег и по ночам температура опускалась где-то до минус десяти. Во время переходов мои спутники быстро замерзали, поэтому делали остановки почти у каждого придорожного трактира, чтобы согреться у камина и выпить по кружке вина. Без них я бы добрался раза в два быстрее, но спешить уже было некуда. В Париже я оказался за неделю до Рождества на радость жене и сыну.

Первым делом Сюзанна поинтересовалась:

— Заходил Этьен. Сказал, что за подвиги при защите Сен-Мартена тебя назначили майором полка. Это правда?

Мой друг сопровождал кардинала Ришельё, командовавшего осадой Ла-Рошели. Мы несколько раз пересекались, проводили время за кружкой вина. Я знал все сплетни, которые ходили о его работодателе.

— Да, ты теперь майорша и можешь не здороваться с женами капитанов, — подтвердил я.

— У меня нет знакомых жен капитанов, — возразила она. — Надо будет сходить в гости к Адели и рассказать ей о твоем повышении. Пусть расскажет своей матери, и Ребекка сдохнет от зависти. Ее сын болтается без дела, никак не женится. Ему подобрали богатую невесту, но ее родители отказались выдавать за него, пока не будет погашен кредит под залог сеньории. Тетка собиралась сократить расходы, уложиться в два-три года, но Гаспар транжирит деньги так быстро, что может не хватить и пяти лет.

— Зато мы станем немного богаче, — похвастался я. — Мой кампмейстер предложил продать патент капитана его внучатому племяннику Жану де Куси за двенадцать тысяч ливров. Я согласился. После Рождества он приедет в Париж, заключим сделку.

— Ой, как здорово! — взвизгнула от счастья жена и тут же придумала, как потратить деньги: — Может, не будем копить на сеньорию, а купим шикарный отель? Клод говорил, что его соседи хотят продать свой за сорок тысяч ливров.

— Сеньория — это постоянный доход, а отель в Париже — это постоянные расходы, — возразил я. — На что ты будешь жить, если со мной что-нибудь случится? Вернешься на рынок кошели срезать?

— Не вспоминай об этом! — обиделась Сюзанна, вжившаяся в роль уважаемой дамы и срочно забывшая, с чего начинала и где и как мы познакомились.

Как не вспоминать, если это лучший способ избавить ее от прожектов⁈

Обижаться подолгу, как и задерживаться на любой другой эмоции, моя жена не умеет, поэтому спросила:

— Ты видел там короля?

— Только издали, ехавшего в карете, — признался я.

— А Этьен много раз вблизи, — грустно сообщила она, будто меня обошли на финишной прямой.

— А видел ли его король⁈ — возразил я. — Мушкетеры кардинала и короля — это охранники, слуги. Их не замечают, как предметы мебели, пока случайно не зацепятся ногой. В отличие от них, твой муж — старший офицер, о котором докладывали королю.

Мои слова вернули ей хорошее настроение, начала составлять график визитов после Рождества. Мы обязаны будем обойти, если не все дома парижской знати, то значительную их часть, и поведать всем о моем повышении. Иначе Сюзанна будет считать, что жизнь не удалась. Мне бы ее проблемы…

55

Жан де Куси объявился третьего января. Во второй половине дня ко мне домой прибыл слуга из трактира «У лисы», который сообщил, что со мной хочет встретиться остановившийся у них шевалье, просит назначить время и место неподалеку, потому что плохо знает Париж. Я передал через слугу, что зайду завтра утром.

День выдался морозный, грязь на улицах затвердела, а кое-где и обледенела, поэтому я пошел в кожаных ботинках с железными подковками на каблуках. Такая обувь пока что не в ходу во Франции, предпочитают носить сапоги, тяжелые, но более теплые. Зато подковки зимой применяют часто, берут пример с лошадей. Людей на улицах было мало. Многие потратили последнее на рождественские праздники. Теперь экономят. Возле лавок редко встретишь покупателей.

Трактир «У лисы» был четырехэтажный с небольшим внутренним двором. На навесе над крыльцом жестяная лиса, покрашенная в красный цвет. Здесь обычно останавливались дворяне со средним достатком. Я пару раз обедал в нем с друзьями в те времена, когда был холост. Клод де Лоран порекомендовал. Повар был очень хороший, так сказать, на звезду выше, чем тянул трактир. На первом этаже была кухня, частично отделенная каменной стеной от обеденного зала. Шесть столов: три на восемь человек, три на четырех. Возле первых стояли лавки, возле вторых — табуреты. Занят был всего один четырехместный, стоявший у выходившего во двор окна, собранного из шести небольших стекол в