давно я падал в реку. И… Порою мне кажется, что я утонул в тот день. Лучше было бы, если б я утонул. Шаман говорил: из водоворотов не возвращаются. А я вернулся.

2

Мужскими голосами прогремело: «Приди и вселися в ны, и очисти ны от всякой скверны…» – пение, обязательное пред началом всякого дела, призывание на труды благодати. И семеро прибывших из Иркутска рабочих приступили к возведению храма.

Место для будущей церкви Никодим определил на холме, чуть ниже южной крепостной стены, в стороне от обывательских домов – так предписывалось главным образом для упреждения пожара. Слободские люди вызвались самостоятельно выкопать траншеи и ямы под фундамент. Они же доставили брёвна – пятьдесят дерев сырорастущего лесу. Лаврентию как выборному человеку прислали из Вознесенского монастыря «шнуровую тетрадь», в которую он записывал имена доброхотных дателей, а также запечатанный ящик, куда складывались пожертвования.

С каждым днём сруб ширился и высился, обозначились главный четверик, алтарная пристройка и притвор. Готовился материал для кровли, лемех для бочки и главы. Приставленный к рабочей артели человек следил за соблюдением «достоинства и приличия в архитектуре», – нынешний архиерей относился к внешнему виду храма очень серьёзно. Раньше, помнил Никодим, по Сибири строили как вздумается; Синод ограничивался одним требованием: не возводить шатры. Теперь вот планы создают, действуют по ним.

Сердцем Никодим радовался переменам. Он не жаждал надолго задерживаться приходским священником при Тунке. Но так было нужно, чтоб исполнить миссию. Исполнит – уедет с почётом. Уедет – храм останется после него.

Единственное, что омрачало думы и чувства – вновь появившиеся в животе боли. Иногда жгучие, бриткие, как лезвие топора. Иногда ноющие, напоминающие ощущения сытости и голода одновременно. Вдобавок к болям – изжога и кислющая отрыжка. Никодим перебирал в памяти все средства, к которым когда-либо прибегал: мёд, пиво с яичным желтком, молоко с содою, мел, отвар полыни и корней одуванчика, припарки к брюху. Однажды обращался к целителю-голландцу, который кормил его тёртым жемчугом. В результате прекратились боли в голове, коленях, шее, но не исчезла «желудочная чахотка».

Когда внешне будущий храм закончили и перешли к убранству, для разрисовки иконостаса прибыл богомаз Пётр – худенький и носастый мужичок, с седой клиновидной бородкой. Как-то он сказал наблюдающему за работой иеромонаху:

– Шибко у тебя хворый вид, брат Никодим! Яйца куриные тебе доставляют?

– Доставлять, доставляют, но толку мало. Ноет чрево, ничем не унять, проклятое.

– А постное помогает?

– Когда помогает, когда наоборот.

Пётр усмехнулся и, не прерывая работы, добавил:

– Был бы я преподобным Олимпием, я б тебя, как он, кистью врачевал!

Такие слова, а тем более усмешка, Никодиму не понравилась.

– Олимпий с кистью в руках представился, – напомнил он богомазу. – Ангел за него дописывал. И со святыми себя не ровняй.

Никодим осмотрел намечающийся иконостас. Подумал: «Скоро сюда повесят химерную икону со Белым старцем, переодетым под Святителя. Церковь ведь решено освящать как Николаевскую».

– Скажи мне, Пётр, что слышно из епархии? Владыка сам-то приедет?

– Об этом не больше твоего знаю, – буркнул богомаз, недовольный, что его отвлекают. А когда Никодим пошёл к выходу, всё-таки с неохотой отложил кисть. – Погоди… В Синоде тоже кое-что знать хотят. Меня послали.

Никодим остановился и проглотил возникший в горле удушливый ком.

– Послали?.. За мной наблюдать?

– К чему им ты? За делом твоим. Как оно спеет, итоги какие… Я не про церковь ведь, если не понимаешь.

– Понимаю, про что… Ты за отчётом послан или помогать?

Пётр усмехнулся и снова взялся за кисть, повернулся к иконостасу.

– Судя по всему, брат Никодим, помощь тебе требуется. И изрядная. Но я буду веленое исполнять. Не хочу, чтоб шишки твои мне достались. Скажу так: ищи, что должен, и не мешкай. Я ненадолго тут, закончу и уеду. И хворь прогоняй, береги себя.

– Постараюсь. Спасибо, что рассказал, брат Пётр. При случае отблагодарю тебя.

Вздохнув, Пётр ответил:

– Случая такого у тебя не будет, если миссию не закончишь.

В начале июля, когда основные работы были выполнены, Никодим отправил в Вознесенский монастырь Феликса. Отправил с посланием, в котором указывал: «церковь по плану ныне устроена, приведена в совершенный порядок, и впоследствии не останется в опустении и небрежении, неприличном для святости храма». Вернулся диакон с ответной резолюцией: «освятить сию Николаевскую церковь в Тунке на новом присланном позднее антиминсе». Это означало, что лично епископ на освящение не прибудет. Антиминс – четырёхугольный алтарный плат, являющийся ещё и дозволением на совершение литургии, – освятят в кафедральном соборе вместе с платами для других возведённых храмов и разошлют. На словах Феликс передал, что освящение антиминсов пройдёт накануне Усекновения главы Иоанна Предтечи.

«Усекновение главы! – с досадой подумал Никодим. – Это ж окончания лета ждать нужно. И ещё потом, пока антиминс доставят». Ждать ему надоело. И боли в животе будто подгоняли: успеешь ли дотянуть до результата, не загнёшься часом? Тут ещё этот Пётр выведывать прибыл, следовательно, терпение и на верхах иссякает… Никодим с грустью признавал, что миссия с поиском мунгальцев и их серебра не продвинулась и на пядь. Удалось, конечно, пробить некоторую щель в единстве тункинских обитателей – отодвинуть в сторонку Раскосого. Но сам в образовавшуюся щель пока не протиснулся. А пора бы.

Поразмыслив, Никодим решил: нужно крестить братскую девку сейчас, не дожидаясь освящения храма. Егорка Бахарь ещё торопит, заладил: когда, когда?.. Крестить девку, опосля их в церкви обвенчать. А далее, глядишь, и Раскосый куда-нибудь исчезнет. Хотя на последнее надежды мало.

Ещё только готовясь отправиться в Сибирь, Никодим уже изучил, как тут крестили братских. Началось всё сто лет назад, едва ли не с первопроходцами. Те попытки оказались малоуспешными. И не только из-за упрямства аборигенов. Противниками обращения в веру становились воеводы и крутившиеся около них чины, ведь после крещения братские освобождались от выплаты ясака, и это несло ущерб казне.

Прежний архиерей вынудился подойти к миссионерскому делу серьёзней. К тому времени многие русские в Тунке сожительствовали с братскими, в супружеские отношения не вступали, делали с девками что заблагорассудится: продавали, в зернь проигрывали, сдавали в блудный наём, обзаводились целыми гаремами. Покойный ныне Кульчицкий приложил немало забот к устранению того распутства. Он обязал православных крестить своих баб и рождённых в сожительстве детей, следом – непременно венчаться в храме. Иначе грозил суровой епитимьей со штрафом и лишениями, вплоть до анафемы. Никодим, знавший, как наплевательски относятся в Сибири к разным приказам, был немало удивлён, что многие русские безоговорочно исполнили волю архиерея. Уважали в народе Иннокентия Кульчицкого. И,